«Проконсультировались у инспектора здравоохранения и получили отрицательный ответ. К тому же говорят, что это недопустимо с точки зрения защиты животных».
«Они, конечно, боятся, что из этих десяти тысяч несколько улизнут», — предположил я.
«Мы позаботимся, чтобы этого случиться не могло».
«Даже при таком большом количестве?»
«Конечно, у нас достаточно людей».
Странно, как спокойно принимаешь порой довольно-таки необычные вещи. Десять тысяч ручных крыс в переулке? А почему бы и нет? Для меня это штука куда более обычная, чем такой вот зверек в клетке, висящий вниз головой меньше чем в метре от меня и хитро поглядывающий.
Все новые люди подходили к столу и на разных языках объясняли мне, как важно провести съемки с десятью тысячами крыс и что все будет сделано для предупреждения их возможного побега (кроме того, крыс стерилизовали). А я все не мог оторвать взгляда от этой на редкость огромной летучей мыши (летучей собаки?) и девушки со скорбным лицом. Я понимал, что все они неправильно толковали слово «стерилизация»: оно значило не то, что крысы больше не способны размножаться, а что они стерильно чисты. Но разубеждать их я не стал, поскольку все равно, стерильны крысы или нет. Если их выпустить в тот переулочек, случится только одно: они все — десять тысяч — улягутся рядышком, ибо ручная крыса — самое пугливое существо на свете и вдобавок боится схватить простуду больше, чем столетняя старуха. Поэтому она стремится как можно скорее найти себе теплое местечко. А где теплее, чем среди плотного скопища тебе подобных? Нет, даже сотни изголодавшихся кошек не смогли бы расшевелить эту кучу. Я выразил свои сомнения относительно исхода съемок. Они не побегут, сказал я, они и ходят-то еле-еле. Шумом воздействовать? Тогда они еще плотней собьются в кучу. Собаками? Тогда они вообще не сдвинутся с места.
Воцарилось молчание. Киногруппе уже не раз приходилось обороняться от журналистов, которым виделось, как эта десятитысячная орда в мгновение ока перебирается через забор, распространяя по всему Делфту чуму и болезнь Вайля.
Да, дикие крысы, без сомнения, именно это и учинили бы, вот разве что чуму бы не разнесли. Попавшей в беду дикой крысе любой забор нипочем, если только он не выше двух метров и не сделан из совершенно гладкого, и притом благородного, металла. Но ручные крысы настолько отличаются от диких, что, собственно говоря, заслуживают совсем другого наименования. Называем же мы волка и собаку по-разному. Среди ручных крыс встречаются безобразники, которые охотно дуют пиво, жрут мыло и забираются к тебе на колени, прижимаясь к твоему теплому телу.
В коридоре ко мне подошел человек, который хоть и был не выше меня ростом, но казался «от плеч своих выше всего народа». Лицом этот человек чем-то бесспорно напоминал Христа, хотя никто не знает, как выглядел Христос. Его представили мне: Вернер Херцог. Он тотчас принялся рассказывать, что крысы для него außerordentlich wichtig[66], и в голосе его зазвучало нечто драматическое, нечто убеждающее в необходимости помочь ему, потому что для него это чуть ли не вопрос жизни и смерти.
Когда позднее мы шли с ним вдоль делфтских каналов — ему хотелось показать мне переулочек, где все должно произойти, — он сказал мне, указывая на деревья, ветви которых тронула молодая зелень: «По техническим причинам я должен сначала снимать эпизоды, которые, согласно сценарию, разыгрываются в конце, но в том-то и загвоздка, что через три недели деревья будут совершенно зеленые. Если я стану снимать сейчас, весна в фильме пойдет вспять».
«Понимаю», — ответил я и хотел было добавить, что мне всегда трудно смотреть фильмы, в которых происходят самые невероятные вещи. На экране по сельской дороге идет мужчина, а на обочинах виднеются бутоны ранних весенних цветов, потом видишь этого человека крупным планом, затем он снова идет по этой же самой дороге, но вдруг оказывается, что все цветы уже распустились. А по тексту ясно, что это все тот же мужчина и тот же самый момент.
Или — в фильме Вуди Аллена — перед нами девушка с длинными светлыми волосами, очевидно дня три не мытыми. Но не проходит и секунды, как девушка сидит с Алленом в машине, а волосы уже чисто вымыты. Подобные штуки происходят в фильмах так часто, что я не могу смотреть на них без раздражения. Я не стал объяснять все это Херцогу, поскольку моего немецкого тут не хватило бы. Однако само по себе то, что он считается с такими деталями, еще больше расположило меня к нему.
В переулочке, образованном церковной стеной и домами, мы шли навстречу низкому солнцу, которое окрашивало все в золотистые тона, и он рассказывал мне, как, по его представлению, должны бежать крысы.
«Но это весьма непросто», — заметил я.
«А вы нам не поможете?» — спросил он в ответ.
«Я-то готов, только, ей-богу, не знаю, как заставить бежать десять тысяч незнакомых крыс. Будь они мои собственные, тогда другое дело. А с десятью тысячами мне вообще никогда не совладать».
«Но вы же так здорово в них разбираетесь, вы наверняка сможете помочь добрым советом».
«Что это за крысы?»
