Весь вечер проходит в беседе. По временам мы обмениваемся лишь одной-двумя фразами, то вдруг увлекаемся какой-нибудь темой, порой ненадолго расстаемся, но ни с кем из присутствующих мне не говорится дольше двух-трех минут, то же я замечаю и за ней, и как-то естественно, само собой получается, что я подвожу ее до дому и — думаю, не без участия «Оппенхаймера» — предлагаю ей весной поехать со мной и убедиться в том, что голосок варакушки действительно можно услышать.
— С большим удовольствием.
В ее взгляде мне чудится едва уловимый намек на улыбку, хотя уголки рта остаются неподвижными.
— Но до весны еще далеко, — вдохновленный этой улыбкой, продолжаю я.
— А что, варакушки поют только весной? — Теперь уже и в уголках ее рта появляется улыбка, но с оттенком иронии.
— Осень и зиму они проводят в теплых краях.
— Тогда подождем до весны.
— Да, но есть и другие птицы, — вставляю я осторожно, — а потом мы могли бы вместе сходить на концерт. У меня теперь есть машина, и мне не составит труда как-нибудь заехать за тобой.
— Ну что ж, если тебе это удобно, то почему бы и нет.
— Тогда давай договоримся конкретно.
— Что ты предлагаешь?
— На днях я еду на гистологический конгресс в Берн. Может быть, после него, пятнадцатого октября. Будет выступать оркестр «Консертхебау»[3]. Я заеду за тобой, скажем, в половине шестого, поужинаем где-нибудь, потом — в «Консертхебау».
— Боже мой, «Консертхебау», ведь я там еще ни разу не была. Хорошо, тогда до встречи!
Я иду к машине, а она все стоит возле двери дома, где у нее, по-видимому, комната. Когда я открываю дверцу и с удивлением отмечаю про себя, что машу ей на прощание, я словно вижу перед собой оркестрантов из «Консертхебау». Мне бросаются в глаза прежде всего их черные фрачные пары. Но нет, это не фраки, а черные длиннополые сюртуки, какие носят на похоронах. Удивительно, стоит случиться чему-нибудь значительному, как меня начинают преследовать навязчивые идеи, которым предшествует странное, чуждое рационального видение. В четверг, пятнадцатого октября я умру, и нам не суждено больше встретиться. Я так отчетливо представляю себе это, что сразу сбавляю скорость и еду осторожнее, чем обычно, хотя прекрасно понимаю всю вздорность подобной фантазии, неприступным бастионом вздымающейся перед любой мыслью о встрече с девушкой. Ведь если я умру, мне никогда не увидеть ее — умиротворяющая мысль. Выехав за пределы города, я останавливаюсь у придорожного кафе, которое, на мое счастье, еще не закрыто. После двух чашек кофе мне начинает казаться, что я прихожу в себя. Почему это я через две недели должен умереть? Здоровья мне не занимать. Несчастный случай? Можно быть осмотрительнее. В понедельник я еду в Берн. Неужели мне суждено умереть там? В тридцать лет я впервые пригласил девушку, сестру Марты. Возможно, потрясение таким стечением обстоятельств настолько велико, что мое подсознание способно реагировать на это лишь навязчивым «ты скоро умрешь»? Назначать свидание девушке, когда тебе тридцать, выглядит более странно, чем вообще не назначать свидания (никогда и никому), поскольку в последнем случае может сложиться впечатление, что женщины для тебя просто не существуют. А тридцатилетний мужчина, впервые пригласивший девушку, вызывает к себе скорее чувство жалости и сострадания. Откуда в таком случае мои навязчивые идеи? Они посещали меня и раньше и, если речь шла о будущем, почти всегда оказывались верным пророчеством.
Я расплачиваюсь, и вот машина мчит меня в южном направлении. Ни на секунду не оставляет меня назойливая мысль о близкой смерти, напротив, она крепнет с каждой минутой. Если произойдет несчастный случай — я пытаюсь иронизировать, — то мне, наверное, будет отпущен хотя бы краткий миг, жизнь быстро сменяющимися кадрами еще раз промелькнула перед моим взором. Но ведь это я уже пережил сегодня, когда на мгновение замер на садовой дорожке со срезанными виноградными гроздьями в руках! Однако то была лишь частица пройденного пути, где мало или почти вовсе не проявлялось мое личное. Нет, я не умру, это невозможно так просто. Но сколько бы я ни кричал, сидя за рулем своей машины, «неправда, я не умру!», с неотвратимой реальностью я продолжал чувствовать: еще две недели, и меня не станет.
Я заставляю себя думать о другом, о сестре Марты.
— Мне неизвестно даже ее имя! — слышу я вдруг свой собственный голос.
Машина — это единственное средство передвижения, пожалуй, вообще единственное место, где ты, не стесненный никакими рамками, можешь разговаривать сам с собой вслух. Нигде человек не бывает более одинок, чем за рулем своей машины; ты нигде и ты где-то, ты заключен в металлический кокон, и дорога несет тебя — наверное, поэтому человек часто разговаривает в машине сам с собой.
