Шел прием. Я стоял в стороне и смотрел в глубину зала перед собой. Если кто-то заговаривал со мной, я отвечал, но больше из вежливости. Кельнеры беспрестанно подходили ко мне, предлагали чего-нибудь выпить. Почти все, кто ко мне обращался, были одержимы одной идеей — заполучить мою персону для участия в том или ином собрании или заседании. Но официально-любезный тон моих ответов помог мне в конце концов отвадить всех этих неестественно улыбчивых просителей, так что теперь я могу беспрепятственно прогуливаться по просторному залу. Это старинный замок. Его перестроили, и сейчас здесь разместилась гостиница с рестораном. Я бреду сквозь голубую завесу табачного дыма к окнам, откуда можно видеть внутренний дворик в обрамлении старинных пристроек. Там внизу играют ребятишки, резвятся в лучах сентябрьского солнца, до меня доносятся их голоса, это дети приглашенных. С каштанов срываются желтые листья, укрывают ковром тихую мирную площадь. Она невелика и поэтому, слава богу, не вызывает боязни открытого пространства. Посредине зеленеет большой газон, в центре его — солнечные часы, о которые разбиваются лучи солнца. Ну-ка, сколько же здесь детишек? Двенадцать — девочки в белых платьицах и мальчики в синих костюмчиках. Они перебегают от дерева к дереву — такая у них игра. Деревьев ровно десять, поэтому двое ребят все время остаются лишними, правда, одиннадцатый вместо дерева пользуется солнечными часами. Я понял, каждый должен успеть захватить себе дерево. И всякий раз кто-то один остается без дерева. Я никогда не знал такой игры. И, наверное, всегда бы проигрывал. Личики детей сияют. Иногда на них сверху опускаются листья. Но они не замечают и продолжают носиться по этому осеннему ковру, не ведая устали и покоя. Странно, но ничто не причиняет мне большей душевной муки, чем вид резвящихся детей! Я допиваю свой портвейн и отхожу от окна, проталкиваюсь среди гостей, беру новый бокал и направляюсь в другой конец зала. Здесь тоже есть окно. Деревянные переплеты разделяют его поверхность на множество частей. Окно выходит прямо на островок посреди крепостного рва — крохотный, поросший кустарником садик, на котором поселились лысухи. Утки что-то не поделили в воде. Разрезая солнечную дорожку, наискось через ров, хлопая крыльями, проносится стайка камышевок.
Я пью вино частыми глотками, и только сейчас до моего сознания начинает доходить, как много здесь собралось людей. Возникает привычная мысль: а ведь она вполне могла бы быть здесь. Со мной это бывает часто — в поезде, на перроне, в концертном зале или вот как сейчас — на званом вечере. Возможно, Марта где-то близко. Я пристально вглядываюсь в заполненное гостями пространство зала. Может быть, она среди них? Разговаривает с кем-то? Чем больше я пью, тем чаще и чаще среди женских лиц вокруг мне видятся ее черты. Сходство по случайному совпадению проявлялось вдруг то в знакомой складочке под глазами, то в похожем движении рук или цвете волос. Мне всегда достаточно небольшого опьянения, как сейчас, чтобы ощутить слабое подобие того, что зовется счастьем, испытать грустную радость, какой наполняет душу эта тусклая тень настоящего. Надо поскорее уйти отсюда, новобрачных я уже поздравил, виноград вручил. Чего же я медлю? Жакелин на самом деле очень хороша; Якоб как будто счастлив, но выглядит несколько потерянно возле своей великолепной невесты: выпь рядом с пурпурной цаплей. И вот, когда обозначилась пауза в поздравлениях и рукопожатиях, он вдруг оставляет ее и начинает протискиваться сквозь толпу гостей. Подходит ко мне.
— Сегодня по случаю нашей свадьбы мы устраиваем вечеринку. Собираемся в чайной на дюнах рядом с аэродромом. Придешь?
— Слушай, тебе прекрасно известно, — отвечаю я холодно, — что я ни на какие вечеринки не хожу.
— Верно, но я тебе не раз говорил, что, если и дальше так будет продолжаться, ты окончательно превратишься в затворника.
— Это уж моя забота.
— Маартен, ну что это за праздник, если на нем отсутствуют мои лучшие друзья?
— Обещать не буду, — отвечаю я.
— И не надо обещать, просто приходи.
— Якоб, Якоб, — слышится голос Жакелин.
— Мне пора, до вечера.
