Я вел машину на большой скорости. Частые повороты и неровности на дороге требовали предельного внимания, у меня было ощущение, что дорога под колесами машины хочет и никак не может что-то выговорить. Тогда и я заговорил, но обращаясь не к дороге, а к сестре Марты, как будто она сидела рядом и я наконец мог выразить в словах то, на что не решился накануне вечером.
— Знаешь, откуда берутся самые сильные эмоции? Из чувства утраты, тем или иным образом связанного с каким-то звуком, запахом, образом, который возникает в твоей памяти спустя долгие годы. Вот я, как некогда, стою в саду за нашим домом, на дворе воскресный полдень — странно, ведь такое могло быть и в воскресное утро, однако память настойчиво повторяет: воскресный полдень, не иначе, — мне слышится звон колоколов католической и реформатской церквей. Обычно эти звуки просто сюда не долетают. Их слышно, только когда ветер дует в нашу сторону, да к тому же и воздух должен быть особенно прозрачным, без облачности и тумана. И все же для меня даже эти редкие полуденные часы по воскресным дням, когда светило солнце и ветер выбирал то единственное и нужное направление, сливались в один непрерывный ряд детских воспоминаний, как будто в ту пору туманы или своевольный ветер были большой редкостью. Соперничая друг с другом, колокола будили во мне неуемное желание бежать в их сторону, в том перезвоне было что-то необъяснимо-манящее. Но вот прошел я туда впервые по выложенной плиткой дорожке лишь в шесть лет, хотя, оглянувшись назад, я думаю, что или я был все же гораздо старше, или ждал этого события намного дольше, чем год-другой, стоя в дальнем конце сада у мусорной кучи и вслушиваясь в колокольный перезвон, который длился, как тогда казалось, с полудня до самого вечера — а в действительности продолжался не более четверти часа, — это будило во мне ощущение огромной утраты, на фоне которой все мое окружение внезапно начинало приобретать более яркие краски, источать более резкие запахи, чем когда-либо до или после. И еще мне представляется, что до шестилетнего возраста я был в той деревне единственный раз, это когда мне удаляли миндалины, хотя на самом деле родители, конечно, неоднократно брали меня туда с собой и раньше. Но даже из той, пусть единственной, поездки мне вспоминается необычайно красивое закатное солнце, его отблески на воде, мы возвращаемся на лодке домой, и красновато-золотистый воздух, наполненный шорохом камыша, являет собой разительнейший контраст с чудовищной болью у меня в горле; но, не будь этой боли, солнце не открылось бы мне в своем великолепии. Вот это я и имел в виду. Что значит быть счастливым? Окружающий мир никогда не предстанет перед тобой прекраснее, чем в момент тяжелого переживания, боли, недуга, ведь тогда ты не думаешь ни о прошлом, ни о будущем; переживать боль, в особенности физическую, есть всегда состояние сиюминутное, вот почему боль как бы раздвигает границы настоящего. Но боль не должна быть слишком долгой.
Пока я говорил, чересчур громко, несмотря на то что ни рядом со мной, ни позади никого не было, насмешливые, иронические глаза сестры Марты исчезли, потому что при последних словах перед моим мысленным взором возник образ моей мамы. Я представил себе ее нежное, румяное лицо, услышал чистый, неповторимо мягкий голос, снова ощутил знакомую радость, которая постоянно пряталась в ее озабоченном взгляде, но вслед за скорбными днями после похорон отца вдруг обрела свободу, однако, как позднее выяснилось, она была лишь вступлением к последовавшей мучительной боли, после чего все мои теории показались мне бесполезной болтовней. Неужели болезнь обострила ее восприятие окружающего мира? Возможно, но только в последние недели, когда боль неожиданно отступила, мама, исхудавшая, осунувшаяся, шепотом повторяла, что она поправится. Я никогда не забуду, как мама сидела у окна и радовалась, завидев в саду чирикающего суетливого воробья.
За что ей суждено было так умереть? И прежде чем я в который уже раз сделал попытку найти ответ на этот вопрос, я заметил — к несчастью, слишком поздно, — что проскочил на красный свет. Светофор разделял проезжую часть надвое и одновременно предупреждал о ремонтных работах на дороге. Чтобы не столкнуться со встречной машиной, я нажал на тормоз, но при этом задел машину из бокового ряда, которая по всем правилам выезжала на зеленый. Однако не успел я съехать на обочину и остановиться, как водитель той самой машины, которую я чуть-чуть поцарапал, уже стоял на дороге. Это был коренастый мужчина с черным ежиком волос на голове и черными усами. Его маленькие глазки сверкали достаточно свирепо, чтобы разозлить меня. Сохраняя спокойствие, я выбрался из машины на развороченную мостовую.
— У тебя что, зараза, глаз нету? Весь бампер мне помял! Чего молчишь, бродяга лысый? Одной ногой в могиле, а туда же — чужие машины калечить! Ну, чего ты там болтал в одиночку? Перед кем руками размахивал? Лечить надо твой блестящий кумпол, пока всех на дороге не изувечил.
Я смотрю на «искалеченный» бампер — небольшую вмятину сбоку.
