Мы идем по коридору за мужчиной в мундире.
— Это завуч, главный учитель, — шепчет мне мама.
Мужчина подводит меня к парте в среднем ряду.
— Вот Маартен, он станет генералом. Присмотритесь к нему, — говорит он громко, обращаясь к учительнице.
Все поворачиваются в мою сторону, и я чувствую себя очень неловко от такого внимания к моей персоне. Я рассматриваю изрезанную крышку парты. Громкие голоса ребят во дворе звонко разлетаются по классу. Раздается звонок. Я смотрю наружу. Площадка перед школой понемногу пустеет и от этого кажется больше. Теперь здесь стало много места для яркого солнечного света, и ко мне возвращается тревожное чувство пугающей неподвижности, во всем — лишь свет и тень.
Учительница рассказывает что-то, но я не слушаю ее, я рассматриваю темные фигуры на площади. Среди них я пытаюсь найти мою маму, и это оказывается задачей не из сложных, сколько бы там ни было народу. Она одиноко идет через всю площадь из тени, отбрасываемой школой, в сторону солнечного света. С ней рядом ее собственная тень. Я вцепился руками в край парты и безотрывно слежу глазами за мамой. Некоторые дети начинают хныкать, но мне нет до них дела, они все равно не знают, о чем мог бы заплакать я. Мама. Она уходит по дорожке — быстрым и уверенным шагом, становится все меньше и меньше, все темнее в окружении света. Над ее головой черными точками — кулики. И я знаю, отчего бы я смог заплакать: оттого что нет с ней рядом никого, кто защитил бы ее от коров, оттого что сейчас она совсем-совсем одна без меня должна идти обратно по дорожке через луг. Мама скрылась за ивовой рощицей. Я глубоко вздыхаю, голова тяжело опускается на сжатые кулаки. С этого мгновения единственное, чего мне хочется, — это уйти домой, мое желание становится еще более настойчивым, когда нас выпускают на перемену, и я отхожу в сторону, не отрывая глаз от дорожки, выложенной плиткой, но никто там не появляется. Ребята со мной не разговаривают, не спрашивают ни о чем. Только когда уже пора идти в класс, завуч, ходивший до этого взад и вперед, вдруг останавливается возле меня.
— Ну как, Маартен, нравится тебе в школе? — И он проводит рукой мне по волосам.
Я не знаю, что ответить, и молча стою перед этим длинным мужчиной. Мне не нравится, что меня он гладит, а других детей нет. Наступает время обеда, и я достаю из сумки бутерброд, который мне дали с собой, потому что идти до дома и обратно получается далековато. Сквозь высокие классные окна мне хорошо видно, как школьный двор мало-помалу пустеет, открываясь немилосердному солнцу, и застывает в неподвижном безмолвии; сюда не опускаются даже птицы, из чего я сразу делаю ошибочный вывод, что птицы не любят площадей. Но проходит время, и двор снова заполняют шумные ребячьи игры.
