Господин Даквитц двинулся к двери, и Харальд поневоле последовал за ним.
– Можно мне, перед тем как переоденусь, пару слов наедине с Харальдом? Если вы не против…
Отец нахмурился, а мать кивнула:
– Хорошо. Только, пожалуйста, побыстрей.
Они вышли, и фру Даквитц закрыла за собой дверь.
– Ты в самом деле в порядке? – спросил Харальд.
– Буду, когда ты меня поцелуешь.
Он опустился на колени и поцеловал ее в губы. Потом, не в силах устоять перед искушением, покрыл поцелуями плечи, шею и округлость груди.
– О Боже, остановись, это слишком прекрасно! – прошептала Карен.
С неохотой отстранившись, Харальд увидел, что краска вернулась на ее лицо, а дышит она тяжело.
«Только подумать, что мои поцелуи так на нее подействовали!»
– Надо поговорить, – прошептала она.
– Еще бы. Ты сможешь вести самолет?
– Нет.
Этого он и боялся.
– Уверена?
– Очень болит. Я даже чертову дверь открыть не смогла. И ходить почти не могу, так что ногой рулить – утопия.
– Значит, все кончено. – Харальд уткнулся лицом в ладони.
– Врач сказал, болеть будет всего несколько дней. Полетим сразу, как станет легче.
– Есть новость, которой ты еще не знаешь. Сегодня снова приперся Хансен.
– Ну, на его счет я бы не беспокоилась.
– Но на этот раз он был с фру Йесперсен, следователем из Копенгагена куда умнее его. Я подслушал их разговор. Они влезли в окно, и она все просекла. Поняла, что я там живу и собираюсь улететь на «шершне».
– Кошмар. Как она поступила?
– Отправилась за своим шефом. А шеф, между прочим, Петер Флемминг. Оставила Хансена сторожить церковь и велела, если что, меня пристрелить.
– Пристрелить?! Тебя?! Что ты собираешься делать?
– Я нокаутировал и связал Хансена, – не без гордости доложил Харальд.
– О Боже! И где он теперь?
– В багажнике «роллс-ройса».
– Изверг! – Это ей показалось смешно.
– Думаю, у нас остался только один шанс. Петер ехал поездом, и она не знала, когда он прибудет. Если мы с тобой успеем в Кирстенслот раньше их, сможем еще взлететь. Но теперь, когда ты не сможешь вести…
– Шанс у нас все-таки остается!
– Как это?
– За штурвал сядешь ты.
– Я не смогу! Я летал-то всего один раз!
– Я буду тебе подсказывать. Поуль сказал, ты прирожденный летчик. И потом, время от времени я смогу управлять левой рукой.
– Ты всерьез?
– Да!
– Хорошо, – торжественно протянул Харальд. – Так мы и поступим. Только бы поезд с Петером опоздал!
Хермия приметила Петера Флемминга.
Он стоял, облокотившись на поручень, глядел в море. И чем-то напоминал того человека с рыжими усиками, в ладно сидящем костюме, который бросился ей в глаза еще на платформе вокзала в Морлунде. Понятно, что не один человек из Морлунде, подобно ей, проделал весь путь до Копенгагена, но этот и без того выглядел смутно знакомым. И хотя шляпа и очки поначалу сбивали с толку, в памяти всплыло имя: Петер Флемминг.
Когда-то, в прежние счастливые времена, Арне ее с ним познакомил и, помнится, рассказал, что в детстве они дружили, а потом их семьи рассорились и дружбе пришел конец.
Петер служил в полиции.
Едва эта мысль оформилась, как она поняла, что Петер скорее всего за ней следит, и по коже пробежал холодок. Времени почти не осталось. До полнолуния всего три дня, а она так и не нашла Харальда Олафсена. Если найдет сегодня и сможет забрать у него пленку, остается вопрос, как ей вовремя попасть домой. Но сдаваться она не собирается – во имя Арне, во имя Дигби, во имя всех летчиков, которые рискуют жизнью, пытаясь остановить нацизм.
«Но почему Петер сразу меня не арестовал? Я шпионка. Что он затевает? Скорее всего тоже ищет Харальда».
Паром пристал к берегу, и Петер вслед за Хермией сел в поезд до Копенгагена. Как только состав тронулся, Хермия прошлась по коридору, увидела его в купе первого класса и с тяжелым сердцем вернулась на место. Дело приобретало дурной оборот. Привести Петера к Харальду ни в коем случае нельзя. Нужно сбить ищейку со следа.
Время обдумать порядок действий было достаточно. Поезд то и дело задерживали, и в Копенгаген он прибыл лишь в десять вечера. К этому времени у нее созрел план.
«Пойду в парк Тиволи, и там, в толпе, Петер меня потеряет».
Неспешным шагом Хермия спустилась с платформы, миновала турникет, вышла из здания вокзала. Смеркалось. Сад Тиволи от вокзала всего в нескольких шагах. У главного входа она купила билет.
– В полночь закрываемся, – предупредил ее контролер.
Летом до войны она была здесь с Арне на празднике. Тогда к вечеру пятьдесят тысяч собралось полюбоваться на фейерверк. Теперь сад выглядел блеклой копией себя самого, будто черно-белая фотография вазы с фруктами. Дорожки по-прежнему затейливо вились вокруг цветочных клумб, но кроны деревьев не сверкали волшебными огоньками: сад, согласно правилам ночного затемнения, освещал тусклый электрический свет. Бункер бомбоубежища, вырытый рядом с Театром пантомимы, тоже не веселил глаз. Даже оркестры звучали не так бодро, не так громко, как раньше. Но хуже всего было то, что народу в саду оказалось меньше, чем требуется, чтобы уйти от слежки.
