– Знаешь, я драму не очень люблю, слишком много болтают. По мне, так лучше сходить в кино, на фильм повеселей, с Бастером Китоном или с Лорел и Харди. Ты видела тот, где эти парни белят известкой комнату и тут кто-то входит с доской на плече? – Он хмыкнул, представив эту сцену. – Я чуть на пол не свалился от смеха.
Тильде одарила его своим загадочным взглядом.
– Удивил. Никогда бы не подумала, что ты любишь дешевые фарсы.
– А что, по-твоему, я должен любить?
– Вестерны, где в перестрелках доказывают торжество правосудия.
– Ты права, это я тоже люблю. А ты? Тебе нравится театр? Культуру в целом копенгагенцы одобряют, но большинство их внутри этого здания так никогда и не побывали.
– Я люблю оперу. А ты?
– Ну… музыка ничего, а сюжеты просто дурацкие.
– Никогда об этом не думала, – улыбнулась Тильде, – но так и есть. А как насчет балета?
– Балет? Не вижу в нем смысла. И костюмы такие странные! Честно говоря, меня смущают трико у мужчин.
Тильде опять рассмеялась.
– Ох, Петер, какой ты смешной! Но мне все равно нравишься.
Смешить ее он не собирался, но комплимент принял с удовольствием. В руке Петер держал снимок, который забрал из спальни Поуля Кирке: Поуль и Карен сидят на велосипеде, Поуль в седле, а Карен на раме, оба в шортах. У Карен потрясающие длинные ноги. Оба на снимке так счастливы и полны сил, что Петер пожалел даже на мгновение, что Поуля больше нет. Пожалел и тут же строго одернул себя: Поуль сам преступил закон и выбрал стезю шпиона.
Фотография требовалась, чтобы узнать Карен. Девушка привлекательная, с широкой улыбкой и целой копной кудрей, полная противоположность круглолицей Тильде с ее мелкими аккуратными чертами. Кое-кто в управлении поговаривал, что Тильде фригидна, потому что с ходу пресекала все ухаживания.
«Но мне-то знать лучше», – думал Петер.
Ни словом не обмолвились они о неудачной ночи в отеле на Борнхольме. Петеру было неловко даже поднимать эту тему. Извиняться он и не думал – это еще унизительней. Но в уме зрела задумка столь неожиданная, что он предпочитал держать ее на задворках сознания.
– Вот она, – встрепенулась Тильде.
Петер посмотрел через площадь. Из дверей театра выходила группа молодых людей. Он тут же выделил Карен. На голове лихо сидит соломенная шляпка-канотье, широкая юбка горчично-желтого летнего платья соблазнительно пляшет вокруг колен. Черно-белая фотография не передавала ни разительного контраста между белой кожей и огненно-рыжими волосами, ни зажигательности, которая была очевидна даже на расстоянии. Казалось, девушка не просто спускается по ступенькам, а выходит на сцену.
Молодые люди группкой пересекли площадь и свернули на Строгет. Петер и Тильде встали с места.
– Прежде чем мы уйдем… – начал Петер.
– Что?
– Ты придешь ко мне на квартиру сегодня вечером?
– Какой-то особый повод?
– Да, но я предпочел бы не объяснять.
– Хорошо.
– Спасибо.
Петер заторопился за Карен. Тильде следовала за ним, держась на расстоянии, как они и договорились.
Строгет – узкая улочка, кишащая покупателями и автобусами, часто запруженная незаконно оставленными автомобилями.
«Удвоить штраф, и проблема решена, – подумал Петер, не выпуская из виду соломенное канотье Карен. – Господи, только бы она не домой!»
Одним концом Строгет упиралась в Ратушную площадь. Тут компания разбежалась в разные стороны. Карен осталась с одной из девушек, они шли, оживленно болтая. Пройдя сад Тиволи, остановились, вроде бы чтобы распрощаться, но продолжали беседу, такие хорошенькие и беззаботные в послеполуденном свете.
«О чем еще можно разговаривать, ведь весь день провели вместе», – в нетерпении рассуждал Петер.
Наконец подружка Карен пошла к Центральному вокзалу, а Карен в обратную сторону.
«Что, если у нее свидание с кем-нибудь из подпольщиков?» – размечтался Петер, спеша за ней.
Увы, Карен приближалась к Вестерпорту, пригородной железнодорожной станции, откуда идут поезда до родной деревни Карен, Кирстенслот.
Так не годится. У него осталось всего несколько часов. Ясно, что на явочную квартиру она его не приведет. Придется форсировать ситуацию.
Петер перехватил Карен у входа в вокзал.
– Простите! Мне нужно с вами поговорить.
Глянув на него равнодушно, она не остановилась.
– В чем дело?
– Мы можем поговорить минутку?
Карен вошла в здание и начала спускаться по лестнице, ведущей к платформе.
– Мы уже разговариваем.
Он изобразил, что взволнован.
– Я ужасно рискую уже потому, что подошел к вам!
Это подействовало. На платформе она остановилась, нервно огляделась.
– О чем вы?
Глаза у нее просто чудесные, необыкновенно чистого зеленого цвета.
– Это касается Арне Олафсена.
В зеленых глазах мелькнул страх, и Петер возликовал: «Инстинкт меня не подвел. Она что-то знает…»
– А что с ним? – тихо, но отчетливо проговорила Карен.
– Вы ведь его друг?
– Нет. Но я с ним знакома, дружила с его приятелем. С ним же знакома шапочно. А почему вас это интересует?
– Вы знаете, где он сейчас?
– Нет.
Голос ее звучал твердо, и Петер недовольно признал, что, кажется, она говорит правду. Но сдаваться не хотел.
– Вы не могли бы передать ему сообщение?
