Я ответил, что, во-первых, я не комиссар, а, во-вторых, Советская власть пленных не расстреливает, что они могут быть на этот счет спокойны.
Тут же я увидел товарища Азина. Легко соскочив с подножки товарного вагона, возле которого находился его ординарец с двумя оседланными красавцами конями, командир дивизии направился к пленным колчаковцам.
На этот раз Азин был одет довольно нарядно: в новых галифе, защитного цвета гимнастерке, в кожаной тужурке, накинутой на плечи. На голове красовалась лихо заломленная папаха с красным верхом, грудь перетягивали портупеи с шашкой и пистолетом в кобуре. Я подошел к нему и взял под козырек:
Здравия желаю, товарищ командир дивизии!
Он крепко пожал мою руку, улыбнулся:
— Здравствуй, здравствуй, герой! Слышал, как ты беляка сбил, молодец! И своим летчикам накажи, чтобы били их почаще!
Не ожидая такого приветствия, я смутился и поспешил сменить тему разговора.
— Товарищ комдив, — сказал я, — эти пленные офицеры, приняв меня за комиссара, только что спрашивали, будут их расстреливать сегодня или позже. А я сказал им, что у нас пленных не расстреливают. Ведь прав я? Как вы считаете?
Азин поглядел на меня внимательно.
— Прав-то прав, да я вот надумал сейчас сам поговорить с ними...
Передав тужурку вестовому, Азин быстрым шагом направился к пленным. Я последовал за ним в некотором отдалении: уж очень хотелось послушать, как разговаривает Азин с пленными.
— Здравствуйте, граждане офицеры! — сказал он. — Я — командующий 28-й Железной известной вам дивизии.. Что же, давайте поговорим начистоту. Агитировать я вас не собираюсь, но скажу только, что пленных у нас, будь то офицер или солдат, не расстреливают. Не полагается, и чуждо это нашей пролетарской совести.
Пленные молчали.
— А к вам у меня особый разговор, — продолжал Азин, слегка повысив голос. — Кто из вас осознал свою ошибку и хочет ее исправить, может перейти на честную службу к нам. Сам возьму всех желающих к себе в дивизию. Думаю, всем вам работы хватит, — добавил он усмехнувшись.
— Только предупреждаю: с изменниками, предателями и шпионами мы расправляемся быстро и беспощадно! — сказал Азин после короткой паузы. — Кто не хочет идти честно служить в Красную Армию, неволить не будем: таких отправят, очевидно, ночью или завтра утром в Казань и там предложат работу по специальности. Только помните, у нас есть лозунг, о котором вы, очевидно, слышали: «Кто не работает, тот не ест». А теперь выбор за вами. Список желающих идти к нам передадите вон в тот вагон. — Начдив указал рукой на салон-вагон командарма, приложил руку к козырьку и пошел к своим лошадям.
В тот же день, получив указания от начальника штаба армии, я отправился в Вятские Поляны, так и не узнав, какое решение приняли пленные офицеры.
В начале лета мы возвратились в Сарапул. Сюда же приехали Падосек и назначенный вместо Зайцева комиссар группы товарищ Яковлев. Это был старый кадровый рабочий Путиловского завода — выдержанный, спокойный и всегда справедливый человек.
Политкаторжанин в прошлом, он умел прекрасно ориентироваться в сложной обстановке. Летчики и техники группы любили и уважали Яковлева. Его слово было законом для нас.
К сожалению, пробыл он у нас недолго: прежняя жизнь и каторга надломили здоровье этого прекрасного человека — у него открылась скоротечная чахотка... Вечная память тебе, дорогой друг и товарищ!..
Паническое отступление колчаковцев продолжалось, вся Кама до Перми была очищена нашими войсками.
28-я дивизия вышла на подступы к Екатеринбургу (ныне Свердловск). Командование приказало нам сформировать боевое звено из двух самолетов и двинуться вслед за 28-й дивизией. Я уговорил Падосека назначить в это звено меня.
Я со своим «ньюпором» и летчик Михаил Михайлович Андрюшин с «фарсалем», погрузившись на баржу, двинулись в Пермь, а оттуда поездом направились к Екатеринбургу. Дорога была загружена до отказа. После Лысьвы в воздухе запахло горелым хлебом: белые, отступая, жгли как свои запасы, так и хлеб крестьян. Запах гари сопровождал нас всю дорогу.
На небольшой промежуточной станции встретился эшелон с пленными колчаковскими солдатами. Были это сплошь сибирские крестьяне, насильно мобилизованные. Как-то больно и тяжело было видеть простые, такие родные русские лица — лица наших недавних врагов... Следовали они в тыл почти без охраны: два — три бойца на весь эшелон.
Пока паровоз набирал пары, наши ребята переговаривались с пленными.
— Ну как, герои, отвоевались?
— А слате господи! И отвоевались, и живы остались!
— Да что же вы! Ведь и свободу вам Советская власть дала, и землю, а вы, черти окаянные, против ее же и поперли? Аль царя вам нового нужно?
— Не, братки! Не нужно царя, настрадались и мы при нем. А вот ты попробуй не пойди, коль тебя силой, как скотину, в армию гонють. Попробуй тут воспротивиться! Либо пулю в лоб, а то и веревки не пожалеют. Болтайся воронью на потеху... Так-то, браток! А винтовок-то у нас одна — две на все село. Понял?
— Ну, а в партизаны чего не шли?
