В городском госпитале Саратова лежать тоже было несладко. На две поставленные рядом койки укладывали трех человек и давали им два одеяла. Лежавшие по краям тянули одеяла на себя, а средний почти всегда оставался неприкрытым. Страшный тиф гулял по России! Вместе лежали больные и брюшным, и сыпным, и возвратным тифом. Медперсонала не хватало, медикаментов тоже. Больные в большинстве случаев были предоставлены сами себе, смертность держалась высокая...
Через неделю после прибытия в Саратов меня навестил товарищ Падосек и вручил именной портсигар от РВСР за работу на Восточном фронте. После его ухода меня перевели в маленькую отдельную комнату и стали хорошо кормить: оказывается, об этом распорядился командующий товарищ Шорин. Я быстро поправлялся и вскоре покинул госпиталь. В штабе мне дали месячный отпуск на поправку. Я, конечно, поехал в Сарапул.
Не знаю почему, но всю дорогу меня преследовало чувство тревоги, тяжелой беды... Из Москвы я дал Вале телеграмму и, выходя поздним вечером на полузанесенной снегом станции Сарапул, был очень обрадован, когда меня встретил старичок возница. Он сказал, что ждет уже много часов, посадил в сани, закутал в тулуп и повез в город. До города было километра три, и я стал осторожно расспрашивать старика, как живет Иван Васильевич (отец Вали). В ответ услышал, что Иван Васильевич назначен заведующим городской больницей, живут они хорошо, но уж очень убивается по дочери. Сердце мое сжалось... Замирая от охватившего меня ужаса, я спросил, что же случилось. И он рассказал... Рассказал, как Валя добралась от Нижнего на какой-то барже, заболела в пути сыпным тифом и родила сына на пристани в Сарапуле. Как потом перевезли ее к отцу в больницу, где, промучившись десять дней и почти не приходя в себя, она скончалась...
После этой страшной вести я впал в какое-то оцепенение и плохо помню, что рассказывал потом Иван Васильевич. Мне очень хотелось повидать сына. Наконец я увидел его: это была моя копия, и ни одна черточка в его личике не напоминала мне Валю...
На следующий день я не мог встать с постели: страшно болела и кружилась голова, все тело ломило, на груди и животе выступили красные пятна. Иван Васильевич осмотрел меня и сказал, что это сыпняк.
К вечеру я потерял сознание, меня перенесли в один из бараков городской больницы. Болезнь протекала бурно и тяжело. 18 суток был без памяти. Если я и остался на этот раз жив, то только благодаря уходу и заботам Ивана Васильевича, ибо перенести подряд два тифа было, конечно, делом не шуточным. На 19-е сутки пришел в сознание, затем стал поправляться.
После выздоровления я познакомился с командиром прибывшего в Сарапул дивизиона воздушных кораблей «Илья Муромец». Узнал, что дивизион формируется по указанию Владимира Ильича Ленина и что к весне должен выделить на фронт три корабля. Командир предложил мне перейти в дивизион.
Раздумывал я долго. Положение у меня создалось нелегкое: на руках остался грудной сын. Мачеха Вали вела себя так, что оставаться в ее доме было трудно. Решиться везти ребенка в Москву, к сестре, я не мог. Это было рискованно, да и как его везти? С другой стороны, мне было неизвестно, где наш отряд, связь с ним я потерял.
Решил принять предложение. Командир дивизиона дал телеграмму Начальнику авиадарма товарищу Сергееву и получил от него согласие на мой перевод.
Я снял небольшую комнату и отнес своего несчастного сынишку в ясли. Там мне обещали за ним хорошо ухаживать. Через месяц в яслях начались желудочные заболевания. Однажды няня из яслей сообщила, что моему мальчику плохо. Я бросился к нему. Сынишка горел как в огне и тихо стонал. На личике его все время выступали капли холодного пота. Я понимал, что ему, по-видимому, очень больно, и стал тихо укачивать. Мне показалось было, что он успокаивается и засылает, но тут же вдруг я всем существом своим понял, что сын мой умирает... Старая няня склонилась над ним и, перекрестив, отошла. А я смотрел, смотрел, не отрываясь, на его вдруг побелевшее, ставшее таким строгим личико. Потом он вдруг вздрогнул, весь вытянулся, открыл свои большие синие, синие глазки и взглянул на меня. Так взглянул!..
И дальше я ничего уже не помнил.
Потом мне говорили, что я весь окаменел и няне с большим трудом удалось разогнуть мои руки, чтобы взять у меня сына — мою последнюю связь с Валей. Похоронил его рядом с матерью на городском кладбище.
Товарищи по дивизиону дружески отнеслись ко мне, особенно теплые воспоминания сохранил я о бортмеханиках Леопольде Фридрикове, Николае Милованове и Федоре Трошеве. Они были не только лучшими бортмеханиками дивизиона, работавшими на «муромцах» еще в первую мировую войну, но и исключительно честными, искренними и преданными товарищами, никогда не оставлявшими в беде своих друзей...
Прежде чем перейти к описанию работы «муромцев» на фронтах гражданской войны, я должен коротко остановиться на истории их создания.
