Полет Сокола полностью

Из столовой до меня донеслись шаги синьоры Сильвани, но я, не желая вступать с ней в беседу, поспешно вышел. Необходимо увидеться с синьорой Бутали до ее встречи с Альдо. Необходимо убедить ее использовать все свое влияние и постараться под любым предлогом остановить фестиваль.

Было половина десятого. После долгого путешествия синьора, вероятно, будет утром дома — десять часов, пожалуй, самое подходящее время для визита. Я свернул на виа Сан Мартино и стал подниматься по холму к виа деи Соньи. Солнце уже грело вовсю, на небе не было ни облачка. День обещал быть из тех, что я помнил с детства: далекие склоны и долины сверкают в голубоватой знойной дымке, и Руффано, гордо высящийся на двух холмах, властвует над лежащим внизу миром.

Я подошел к калитке в стене нашего старого сада, прошел к двери дома и позвонил. Дверь открыла уже знакомая мне девушка. Она тоже меня узнала.

— Могу я увидеть синьору? — спросил я.

На лице девушки отразилось сомнение, и она сказала нечто вроде того, что синьора занята, — она и профессор Бутали только вчера поздно вечером вернулись из Рима.

— Я знаю, — сказал я. — Но это очень срочно.

Девушка скрылась на верхней площадке лестницы, и я, оставшись ждать в холле, заметил, что атмосфера в доме снова изменилась. Куда девалось ощущение гнетущей пустоты, царившей здесь в понедельник утром. Она снова дома. Об этом говорили не только ее перчатки, лежащие на столике, пальто, брошенное на стул, но и витавший в холле едва уловимый аромат, знак ее присутствия. Только на сей раз она была не одна. Дом заключал в себе не только ее, отчего становился еще более таинственным, более соблазнительным и пробуждал в душе каждого посетителя, в том числе и моей, непонятное волнение — теперь здесь находился и муж. Это был его дом, и он был хозяин. Палка в углу как некий тотем возвещала об этом миру. Пальто, шляпа, еще не разобранный чемодан, связки книг — в доме чувствовался запах мужчины, чего не было раньше.

Девушка сбежала по лестнице, и за ней я услышал звук голосов, звук закрывающихся дверей.

— Синьора сейчас спустится, — сказала девушка. — Прошу вас, входите.

Она провела меня в комнату слева от холла, в кабинет, где раньше была наша столовая. Здесь тоже все говорило о присутствии мужа. Портфель на письменном столе, книги, письма. И слабый, но вполне ощутимый запах сигары, выкуренной вечером после приезда, запах, еще не развеявшийся в утреннем воздухе.

Должно быть, я прождал больше десяти минут, покусывая костяшки пальцев, прежде чем услышал на лестнице ее шаги. Меня охватила паника. Я не знал, как и что сказать. Она вошла в комнату. При виде меня на ее лице, все еще измученном и усталом — казалось, она постарела за эти четыре дня, — но вместе с тем горящем нетерпением, отразились разочарование и удивление.

— Бео! — воскликнула она. — Я думала, это Альдо… — Затем, быстро справившись со своими чувствами, она подошла и протянула мне руку. — Вы должны меня извинить, — сказала она. — Я сама не знаю, что делаю. Глупая девочка сказала мне: «Синьор, который обедал здесь в воскресенье вечером», и я в своем глупом нетерпении… — Она не потрудилась закончить фразу. Я понял. В ее глупом нетерпении «синьор, который обедал здесь в воскресенье», мог означать лишь одного-единственного мужчину. И отнюдь не меня.

— Мне нечего вам прощать, синьора, — сказал я. — Напротив, мне следует перед вами извиниться. Я услышал от Джакопо, что вы и ваш муж дома, что вы вернулись поздно вечером, и я не посмел бы беспокоить вас в первое же утро и в столь ранний час, не будь дело таким срочным.

— Срочным? — повторила она.

В музыкальной комнате наверху зазвонил телефон.

У нее вырвался раздраженный возглас, и, почти шепотом извинившись, она собиралась выйти из комнаты, когда услышала над головой медленные шаги. Телефонные звонки смолкли, и до нас донеслись приглушенные звуки мужского голоса.

— Произошло именно то, чего я так не хотела, — сказала она мне. — Стоит моему мужу начать подходить к телефону и разговаривать сперва с одним, потом с другим… — Она не договорила и стала прислушиваться, но сверху почти ничего не было слышно. — Бесполезно, — она пожала плечами. — Он снял трубку, и я ничего не могу сделать.

Мне было тяжело сознавать, что я доставляю ей неприятности. Более неподходящее время для визита трудно было бы выбрать. Темные круги у нее под глазами говорили об усталости и нервном напряжении. В воскресенье вечером их не было. В воскресенье вечером весь окружающий ее мир мог бы погибнуть.

— Как ректор? — спросил я.

Она вздохнула.

— Настолько хорошо, насколько это возможно в подобных обстоятельствах. То, что случилось в начале недели, было для него настоящим ударом. Но вам уже известно… — Она вспыхнула, и краска пятнами залила ее от природы бледное лицо. — Ведь именно с вами я разговаривала во вторник вечером, — сказала она. — Альдо мне сказал. Он потом мне звонил.

— За это я тоже должен принести вам свои извинения, — сказал я. — То есть за то, что положил трубку. Я не хотел вас смущать.