Афонсу задумался: худшая часть Дороги гиен осталась позади, с каждой милей пути к побережью земли становились все более обжитыми, риск уменьшался, а с ним и надобность в охране.
– Хорошо, – согласился он, – но уйти не должен ни один. – Глядя в холодные черные глаза брата, Камачо почувствовал, как по спине ползут мурашки. – Не оставляй ни следа, зарой их поглубже, чтобы шакалы и гиены не раскопали. Носильщиков веди к тайнику в горах, потом тоже убей. Груз переправим на побережье со следующим караваном.
– Si, si, – льстиво улыбнулся Камачо. – Понял.
– Не огорчай нас больше, мой милый кузен.
Камачо нервно сглотнул.
– Пойду сразу, только отдохну.
– Нет! – Афонсу решительно покачал головой. – Пойдешь сейчас. Стоит англичанину перейти через горы, невольников нам оттуда больше не заполучить. Вот уж двадцать лет, как мы остались без золота, а если и поток рабов иссякнет, мы с отцом очень огорчимся.
Долгий печальный рев рогов куду разорвал тишину темного предутреннего часа.
– Сафари! – Выходим!
Индуны тычками поднимали сонных носильщиков с тростниковых циновок. Лагерные костры почти догорели, превратившись в кучки тлеющих красных углей, подернутых мягким серым пеплом. Получив порцию свежих дров, пламя вновь вспыхнуло, озаряя зонтики акаций пляшущими желтыми отблесками. Белесые щупальца дыма вознесли к безветренному темному небу запах жарящихся лепешек ропоко. Ночной холод и кошмары таяли у жаркого огня, приглушенные голоса звучали громче и бодрее.
– Сафари!
Призрачные силуэты людей тянулись друг к другу, собирались в группы, вырисовываясь все отчетливее на фоне светлеющего неба, на котором рассвет одну за другой гасил звезды.
– Сафари!
Смутный хаос людей и тюков постепенно приобретал упорядоченность. Подобно веренице черных блестящих муравьев-серове, что вдоль и поперек исчертили африканскую землю, поток носильщиков потянулся в сторону мрачно застывшего леса. Проходя мимо майора и Робин, стоявших в проеме колючей изгороди, люди выкрикивали приветствия и пританцовывали, выказывая свою преданность и энтузиазм. Робин смеялась вместе с ними, а Зуга добродушно подбадривал.
– Мы остались без проводника и не знаем, куда идем. – Робин взяла брата под руку. – Что ждет нас впереди?
– Если знать, будет не так интересно.
– С проводником надежнее.
– Ты думала, я все это время на охоту ходил? – улыбнулся Зуга. – Я дошел до самых предгорий, дальше, чем добирался этот чванливый португалец и любой белый человек – не считая, конечно, отца. Не волнуйся, сестренка, я буду твоим проводником.
Робин вгляделась в его лицо в свете разгоравшейся зари.
– Я догадывалась, – кивнула она.
– Горы там крутые и труднопроходимые, но в подзорную трубу я разглядел два прохода, которые кажутся подходящими…
– А что дальше?
Зуга засмеялся:
– Вот это мы и выясним. – Он обнял сестру за талию. – Что может быть увлекательнее?
Робин продолжала рассматривать лицо брата. Недавно отпущенная борода подчеркивала сильную, упрямую линию подбородка, на губах играла по-пиратски бесшабашная ухмылка. Робин понимала, что человек с обычным складом ума никогда не задумал бы и не организовал подобную экспедицию. Зуга был храбр, и доказал это в Индии, однако, глядя на его зарисовки и акварели и читая наброски для будущей книги, Робин обнаружила в нем душевную тонкость и воображение, о которых прежде не подозревала. Такого человека нелегко узнать и понять до конца.
Может быть, ему и стоило рассказать о Саре и мальчике и даже о Мунго Сент-Джоне и той ночи в каюте «Гурона». Когда брат смеялся вот так, суровые черты его смягчались, лицо светилось добротой, в глазах сверкали зеленые искорки.
– Для того мы и приехали, сестренка, чтобы поразвлечься!
– И еще за золотом, – поддразнила она, – и за слоновой костью.
– Да, черт побери, еще за золотом и слоновой костью! Вперед, сестренка, все еще только начинается!
Зуга двинулся, прихрамывая, следом за колонной, хвост которой исчезал в акациевом лесу. Раненую ногу приходилось беречь, опираясь на палку. Робин на минуту замешкалась, глядя брату в спину, но, пожав плечами и отбросив все сомнения, побежала его догонять.
В первый день носильщики шагали бодро и охотно, по ровной долине идти было легко, и Зуга объявил тирикеза – двойной переход. Караван, хоть и двигался неторопливо, оставил позади много миль серой пыльной дороги. Ближе к полудню наступила жара. Безжалостное солнце высушивало пот, оставляя на коже крохотные кристаллики соли, сверкавшие в лучах солнца, как алмазы. Жаркий полдень пришлось пережидать в тени. Люди лежали как мертвые и лишь ближе к вечеру, когда заходящее солнце создало иллюзию прохлады, рев рога снова поднял их на ноги. Вторая половина тирикеза длилась до заката, пока земля под ногами не стала неразличима в темноте.
Костры догорали, голоса носильщиков из-за колючей ограды доносились все тише, перейдя сначала в редкое бормотание, потом в тихий шепот. Наконец наступила полная тишина.
