— Анджелу.
— Нету таких. Были, да сплыли.
— Куда? Телефон, адрес есть?
— Нам не докладывались.
— Погодите, не бросайте трубку! Дело очень важное… Скажите, в каком она театре работает?
— В театре? — Теперь уже явно смех, заливистый, с придыханиями. — В театре? Ну, артистка…
— Ну, может быть, на телевидении, в доме культуры…
— Насмешил, ух! В доме культуры… Она больше по ресторанам… культурный уровень повышает. Особенно в «Советской».
— В гостинице? В варьете, что ли, работает?
— Ага, в кордебалете… с мужиками иностранными кувыркается. За двадцатку.
— Спасибо вам огромное! — Павел бросил трубку, не дожидаясь продолжения. Надо срочно в «Советскую». Остальное его уже не интересовало.
Начало одиннадцатого. Ресторан, кажется, до двенадцати. Можно успеть — это недалеко. Павел нацепил пальто, выскочил и побежал. Ему повезло. На Садовую выворачивал одиннадцатый. Он поднажал и в последний момент вскочил на подножку.
Тяжело дыша, он взбежал по широким ступенькам, рванул стеклянную дверь. Путь ему преградил дюжий швейцар.
— Ваша карта? — бесстрастно спросил он.
— Какая еще карта?
— Гостевая. Без нее не положено.
— Но мне очень нужно… — Павел качнулся и, резко перебросив вес тела на другую ногу, нырнул мимо швейцара в вестибюль.
Это была его ошибка. Швейцар, привычный к таким маневрам, успел схватить его за шиворот, а другой рукой поднес ко рту свисток и оглушительно свистнул. От других дверей подбежали еще два швейцара, а с кресла в дальнем конце поднялся милиционер и с неторопливым достоинством направился в их сторону.
— Пустите, — вырываясь, шипел Павел. — Мне очень нужно.
— Куда нужно-то? — явно издеваясь, спросил швейцар.
— В ресторан. Я жену ищу… Швейцары дружно расхохотались.
— Ну простота, а! Ты б хоть соврал чего поумнее. Жену он в ресторане ищет, скажи! Добавить захотел — давай вон в «подотелевку» чеши, там еще открыто…
— Да мне не добавить…
— В чем дело, гражданин? — это говорил уже подошедший милицейский сержант. — Почему нарушаем?
— Дверью товарищ ошибся, — хмыкнув, пояснил один из швейцаров. — Хотел в кафе, попал сюда… Жену ищет.
— Нашел место! Ну что, сами уйдете или хотите со мной пройти — протокольчик составим, определим вам вытрезвиловку или суток десять?
— Сам уйду, — пробурчал Павел. Дальше упорствовать не было смысла: ничего, кроме неприятностей, это дать не могло. Вторую попытку надо провести обдуманно и наверняка.
Швейцар выпустил его, крепко тряхнув на прощанье и напутствовав словами:
— Гулять тоже с умом надо!
После встречи с Павлом на лыжне что-то надломилось в Тане, лопнула какая-то пружина. Нестерпимая тоска, скука тянули непонятно куда. Напиться не получалось ни в компании, ни в одиночку. За день до конца путевки приехала навестить Анджелка.
— У вас ничего покрепче нет? — спросила она Анджелку, покачивая в руке рюмку коньяка.
— Куда уж покрепче? — хихикнул Якуб, ответив за подругу. Но и Анджела, и Якуб ее поняли.
— А что, может, рванем домой? — тоном вкладывая во фразу некий дополнительный смысл, предложила Анджела.
— Валим! — решила Таня.
Мгновенно собрала манатки, вызвала горничную, сунула ей десятку за уборку и оформление бумаг и, не прощаясь, отправилась в Питер. Но не домой.
Пахучая конопля, которую принес Якуб, поначалу держала ее. Но это было не совсем то, что нужно. Запустив по кругу косяк, она становилась вялой. Да и держало недолго. Колыхалось пространство, плавало, изменяя формы предметов. Была острота восприятия, но не острота чувств. А не все ли равно? Павел не должен знать, а на остальных начихать. Сознание просило чего-то сильнее, чем невзрачная труха марихуаны. Снова помог Якуб. Таня пускалась во все тяжкие…
После ширялова наступало просветление. В такую минуту снова явилась мысль, блуждавшая давно. Первое:
«Это смерть», потом: «Совсем не страшно», потом: «Как хорошо». Решение зрело. А славно было бы… Она представила себе, как ее хоронят, провожают в последний путь; плачут — и стало смешно от этих унылых заплаканных рож. Тогда она поднималась в гробу со сложенными на груди руками, сидя окидывала всех удивленным взором, люди в процессии от ужаса штабелями опрокидывались в обморок, и она хохотала, звонко, серебристо, раскатисто…
— Решения партии претворим в жизнь. Пятилетку досрочно, — лепетали ее губы в наркотическом угаре и расплывались в блаженной улыбке…
Чем бы Таня ни занималась, за все бралась решительно. Вряд ли она способна была допустить мысль, что нуждается в помощи. Куда там сильной женщине поведать хилому душеприказчику перипетии своих дорог. Некому и нельзя. События наслаивались, накапливался опыт интересной, но уж очень далекой от собственных идеалов жизни, а вместе с ним густел осадок душевной боли и грязи.
