— Вот уж не знал, что вы любите комплименты, — сказал он.
— То есть?
— Говоря про «стерву», вы явно стремились, чтобы я начал возражать. Я лучше промолчу.
— И правильно. Тогда не придется врать… Кстати, силы подкрепить не желаете?
— Это смотря как…
Она достала из внутреннего кармана куртки плоскую прозрачную фляжку.
— Увы, льда предложить не могу. Но, по-моему, и так достаточно прохладно. Лично я даже немного замерзла и очень не прочь погреться. — Она отвернула крышку и отважно хлебнула. На глазах у нее тут же выступили слезы, и перехватило дыхание. Она вздрогнула, резко выдохнула и протянула фляжку ему. Он взял фляжку и начал внимательно изучать ее, словно не веря собственным глазам.
— Да вы хлебните, — сказала Елена. — Уверяю вас содержимое полностью соответствует этикетке.
— Надо же, — мечтательно сказал он. — «Олд Граус» Мое любимое… Да, давненько…
Он понюхал фляжку, осторожно поднес к губам, сделал первый, пробный глоточек, пошевелил языком, раскатывая виски по небу, потом глотнул второй раз, уже основательно.
— Как вы узнали?
— Что узнала? Что это ваш любимый напиток? Чистое совпадение, поверьте. Просто я, отправляясь на природу, всегда беру с собой спички, компас, свисток, чтобы отпугивать медведей, и фляжку с чем-нибудь крепким — на всякий случай. Ну там, обморок, шок, обморожение…
— С шотландским виски двенадцатилетней выдержки?
— Или с хорошим коньяком. Только действительно хорошим.
— Да-а, — задумчиво протянул Воронов. — А ведь вы действительно стерва. Бесподобная, потрясающая, самая замечательная в мире стерва.
Она взяла у него фляжку и отхлебнула еще разок, уже увереннее, мгновенно ощутив приятное тепло во всем теле.
— Не знаю, — сказала она. — Может быть… Вот вы говорили о себе, как мальчишкой приехали в Ленинград, имея четко поставленную цель. В шестнадцать лет у меня тоже была цель, может быть, наивная, надуманная, но очень четкая. Я закрывала глаза и видела себя — знаете кем?
Она вновь хлебнула из фляжки и протянула Воронову. Он последовал ее примеру.
— Надо думать, не кинозвездой.
— Нет, конечно. Директором крупного предприятия, возможно, министром. Женщиной, взявшей на себя ответственность руководить делом и людьми. Видела просторный, строгий, со вкусом обставленный кабинет, множество телефонов на столе, множество людей в приемной, дожидающихся моей подписи, моего решения, жизненно важного и лично для них, и для дела, и для страны. В общем, все то, что наяву видела на работе у отца.
— У отца? А кто?.. Ах да, конечно… — Воронов хлопнул себя по лбу. — Конечно же.
Она снова взяла у него фляжку. Щеки ее зарозовели, в глазах появился блеск.
— Я поступила на непрестижный факультет, на непрестижную специальность, хотя, как вы понимаете, имела неограниченный выбор. Я понимала, что в других производствах женщине путь наверх закрыт, закрыт давней и жесткой традицией. А мне нужно было именно наверх — стремление управлять у меня в крови. Наследственное, должно быть…
— В шестнадцать лет я хотел примерно того же, — сказал Воронов. — Но стал постарше и решил иначе. Я хочу отвечать только за самого себя. И не потому, что боюсь ответственности. Я боюсь зависимости от чужой безответственности — будь то мой начальник, подчиненный или жена… Вы же видели наших уважаемых коллег — рохли, распустехи, лентяи, в головах каша, причем непереваренная, желания на уровне жратвы, пойла и блядок… Ой, простите, сорвалось!
— Ничего, продолжайте. Мне интересно.
— А что тут может быть интересного? Недочеловеки, без цели в жиэни, без уважения к себе. Знаете, я их презираю еще больше, чем вы, хотя научился скрывать это. Себе дороже.
— А я-то как раз никого не презираю.
— Неужели? Да у вас в каждом вашем шаге видно презрение ко всем и каждому!
— Это не так. Просто я почти неспособна испытывать к людям какие-то чувства. Это и есть моя болезнь, про которую наверняка ходит много слухов. Мой врач называет это «эмоциональным аутизмом»…
Воронов внимательно смотрел на нее, не перебивая.
— Вот вы говорили про них, — она махнула рукой куда-то в сторону, — что у них желания на уровне жратвы и прочего, и называли их недочеловеками. А настоящий-то недочеловек — это я. Потому что у меня вообще отсутствуют желания… — Она снова приложилась к фляжке — Когда все, это у меня началось, я перестала хотеть быть директором. Я вообще перестала хотеть быть. Просто существовать, как существуют мраморные статуи. Они прекрасны, они совершенны, но им не надо видеть, слышать им не надо испытывать чувств…
Она вдруг уткнулась Воронову в плечо и заплакала
— Ну вот, — сказал он, гладя ее по плечу. — А говорите, не можете испытывать чувств. А это чем не чувство?
— Что? — глухо спросила она.
— Ваши слезы. Статуи-то плакать не могут.
Она подняла голову. В глазах ее стояли слезы, но на лице обозначилась улыбка.
— Значит, поправляюсь. Я два с лишним года не плакала.
Он привлек ее к себе и поцеловал в губы.
Она впилась ногтями в его открытую шею и повалилась на мох, увлекая его за собой…
