Внутренняя задача мемуаров Яновского состоит в том, чтобы превратить субъективное художественное творение - в объективный исторический документ, и потому не случайно книге предпослан эпиграф из Вольтера: "О мертвых мы обязаны говорить только правду", и уж тем более не случайно - дополнительное предуведомление Яновского:
"Я должен вас предупредить, чтобы вы не удивлялись, если я буду о мертвых повествовать, как о живых".
Кому-то мемуары Яновского покажутся резкими и даже злыми, но ни один компетентный и непредвзятый читатель не обнаружит в них ни попытки сведения счетов, ни выражения личных обид или запоздалых частных претензий к именитым покойникам - воспоминания продиктованы стремлением к правде, той окончательной, выверенной временем правде, каковая доступна лишь умному, внимательному и тонкому очевидцу. Таким образом, Яновский избегает как "хрестома-тийного глянца", так и злорадного, торжествующего очернительства, пренебрегает как розовыми, так и черными тонами, находя в каждом цвете все оттенки спектра.
К ценнейшим преимуществам Яновского относится еще и то, что, будучи писателем-интел-лектуалом, он воссоздает жизненный материал не только в бытовой плоскости, рисует характеры деятелей эмиграции не только в их житейских проявлениях, но и легко ориентируется в религи-озных, философских, нравственных проблемах, то есть в духовной атмосфере русского Парижа.
Сам инструмент Василия Яновского по существу интеллектуален, его воспоминания ценны не количеством фактов, не объемом материалов, не линейной полнотой изложения, а "вертикаль-ным" (по его собственному выражению), выборочным, осмысленным подходом к жизненной реальности.
Знакомство с событиями прошлого, выхваченными из мрака добросовестным, талантливым свидетелем, дают нам возможность лучше разобраться в настоящем, уловить в нем прогноз на будущее.
Ведь память - это единственная река, которая движется против течения Леты.
ПОЛЯ ЕЛИСЕЙСКИЕ
Aux morts on ne doit que la verite.*
Voltaire
* Об умерших - только правду.
Вольтер (франц.)
Я должен вас предупредить,
чтобы вы не удивлялись,
если я буду о мертвых повествовать,
как о живых.
В. С. Я.
I
Мыс Доброй Надежды. Мы с доброй надеждой
Тебя покидали. Но ветер крепчал...
Борис Поплавский
Великая русская эмиграция вымирает. Один за другим ушли, "сокрылись" классики и эпиго-ны. Кладбища распростерли свои братские объятия. Кто упокоился под Парижем или Ниццею, кто за Нью-Йорком и в Калифорнии. Над прерией звучит призыв трубача:
"И кому суждено будет во поле лечь, того Господь Бог помяни..."
Вот Бердяев в синем берете, седой, с львиною гривой, судорожно кусает толстый, коротень-кий, пустой мундштук для сигар. Вон Ходасевич нервно перебирает карты больными, обвязанны-ми пластырем зелеными пальцами; Федотов пощипывает профессорскую бородку и мягким голосом убедительно картавит. Фондаминский, похожий на грузина, смачно приглашает нас высказаться по поводу доклада; Бунин, поджарый, седеющий, во фраке, с трудом изъясняется на одном иностранном языке.
Где они...
А между тем внутри себя я всех вижу, слышу, узнаю. Правда, я не могу больше пожать их теплые руки, прикоснуться к плоти, ощутить запах. Но нужно ли это?
Ведь такой нежности, которую я испытываю в настоящее время, такой боли и жалости я тогда, в пору общения, в себе не обнаруживал. Значит смерть и время, отобрав одно измерение, прибавили другое... И теперешний образ всех наших былых спутников если и несколько иной, то отнюдь не менее реальный, не менее действительный.
Что остается на долю художника, продолжающего свою бесконечную тяжбу с необратимыми процессами? Воплотить в своей памяти этих собеседников вместе с вновь осознанным чувством боли, нежности!
И пусть эти живописания часто искривляются, подчиняясь законам искаженной (личной) перспективы. Чем больше таких откровенных, субъективных свидетельств, тем шершавее, грубее, быть может, образ, но и массивнее, полнее. Так, два глаза, направленные под несколько различ-ным углом, воспринимают отдельно предмет плоско, но воспроизводят его в конце концов объективно и выпукло, уже в трех измерениях.
По воскресным дням одно время молодые литераторы часто встречались за чайным столом у Мережковских. Выходили примерно к пяти часам все сразу и оседали на часок-другой в близком "извозчичьем" кафе. Продолжали ранее начатую беседу, а чаще сплетничали.
- Заметили, как бывший верховный главнокомандующий взял меня за пуговицу и не отпус-кал? - спрашил Иванов, польщенный вниманием Керенского, но и считая долгом подчеркнуть свою независимость.
- А Закович по ошибке чмокнул руку Мережковского.
- И Мережковский ничуть не удивился, - подхватывал Поплавский, мастак на такого рода шутки.
