Фондаминский ежедневно затевал новое эмигрантское объединение, а идеологически его оформлять должен был все тот же бедный Георгий Петрович, вплоть до юбилейных спичей и поздравительных адресов. Приходилось часто удивляться, как его хватает на такой подвиг. Но душа заметно уставала от сплошных "банкетов" под опекою Ильи Исидоровича. К тому же надо было жить и кормить семью, что тоже изматывало живую силу.
Летом Федотовы уезжали на дамских велосипедах к Луаре и дальше, по долине реки, мимо рыцарских замков и средневековых церквей. Георгий Петрович обожал галльскую землю, ее импрессионистскую зелень и строгую готику, ее белый хлеб и кисленькое вино, сыры и вспыльчи-вых, горячих, но изумительно толковых французов, где в сутенере и проститутке звучит логика Паскаля и Декарта.
Бунин выпивал бокал Клико и залихватски клялся, что в Москве и шампанское лучше! А стерлядь, а икра, а Волга... За сим следовал весь кухмистерский вздор казака Крючкова.
Федотов знал величие французской истории. И не спорил, когда я доказывал, что культура началась вокруг Средиземного моря у народов с карими глазами. Но он всегда, с непоколебимым мягким упрямством, старался обратить наше внимание на ужасы революций латинского мира. Вопрос, была ли в Англии когда-либо революция, занимал нас тогда всерьез. Тема сводилась к одному: можно ли очеловечить похабный режим без братоубийственных мутаций?
Наступили роковые осенние дни 1938 года, кончившиеся после частичной мобилизации пол-ным поражением в Мюнхене. В разных эмигрантских углах сразу зашевелились многочисленные аспиды, готовясь присоединиться к обозу Гитлера. Федотов, единственный в нашем кругу, был за Мюнхен. Этого мы долго не могли простить ему. Пассионария и Мюнхен; обе эти половинки одинаково важны для уразумения Федотова.
Рассуждения его приблизительно сводились к следующему: современная, глобальная война приведет к окончательной гибели старой неповторимой Европы, независимо от победы или пора-жения. Так что лучше отсиживаться за линией Мажино и продолжать молиться, строить соборы, писать стихи - пока есть еще малейшая возможность всем этим заниматься!
А мы возражали: "Даже если линия Мажино отвечает своему назначению, от затхлого воздуха разлагающихся рядом живых и мертвых трупов задохнется любое свободное творчество, иссякнет последняя вдохновенная молитва, потеряют убедительность лучшие архитектурные монументы".
Зимой того же года был создан наш внутренний "Круг", некий орден, которому надлежало конспиративно существовать и бороться в надвигающейся долгой ночи. И мы все единогласно высказались против кандидатуры Г. Федотова.
- Это же курам на смех! - вопил Фондаминский. - Вы С. Жабу принимаете, а Георгия Петро-вича забраковали. Это ведь курам на смех! - повторял он свое любимое выражение. - Вы разошлись с Федотовым по одному вопросу. Но Мюнхен миновал: это уже прошлое. Теперь возникают новые темы, где Георгий Петрович может оказаться впереди нас всех...
Действительно, получался анекдот. И Федотов с супругою были приглашены в наш "Внутре-нний Круг". Очень знаменательно для наших тогдашних настроений, что Е. Федотова (как я уже, кажется, писал) на первом же организационном собрании резко осведомилась:
- Меня, главным образом, интересует, будем ли мы и здесь только болтать или, может быть, начнем бросать бомбы?
Уже в Нью-Йорке к концу войны мне пришлось "экзаменовать" Федотова. Тогда И. Манциа-рли, Елена Извольская, Лурье и я начали издавать "Третий Час", журнал экуменического и поре-волюционного толка. В каждом номере, подчас на разных языках, мы печатали статьи Бердяева, а Федотова, бывшего здесь рядом, не приглашали даже на наши собрания, наказывая его за непри-миримое отношение к Советскому Союзу - в пору Сталинграда!
Вспоминаю, как Федотов раз днем пришел к Извольской: мы с ней, по-видимому, должны были выяснить, подходит ли он для "Третьего Часа" достаточно ли хорош!.. Федотов был уже очень болен, после очередного припадка говорил неровно, спадающим голосом и отпивал малень-кими, быстрыми глотками красное винцо, которым "Третий Час", верный старой парижской традиции, всегда угощал собравшихся. Невесело посмеиваясь, Федотов говорил:
- Вы меня не принимаете, а Казем-Бека печатаете...
И я услышал старое "курам на смех" Фондаминского. Расставаясь, он с грустью как бы подвел итоги беседы:
- Теперь между нами настоящих расхождений еще нет. Вы хотите разгрома немцев и торжества сил демократии, того же и я жажду. Наши расхождения начнутся на следующий день после победы.
Подобно Черчиллю, но значительно раньше, Федотов утверждал, что советскую Россию надо держать подальше от Европы, а Европу целиком временно заморозить, иначе все прогнившие части развалятся и не будет больше Европы! Я с ним спорил. Но теперь вынужден признать, что основная его интуиция была правильной. Вообще, всей своей правды о России, о ее истории, церкви, даже народе Федотов, по-видимому, не решался высказать.
- Россия должна надолго вернуться в Европу школьницей, младшей сестрою или ее спелена-ют, отбросят на Восток, расчленят!
