Естественно, мы офигели. Чего греха таить, существенная часть ребят поступала в МАИ вовсе не из-за большой любви к авиации, а просто чтобы откосить от армии. И вот те на – то, от чего косили, то в результате и получили.
Само собой, настроение учиться пропало – зачем, если мы не «доживем» даже до первой сессии.
После того как меня вызвали в военкомат и вручили заветную повестку «явиться для прохождения и т. д.» 2 ноября, я в тот же день посетил деканат и взял что-то вроде отпуска – на целых три недели.
И уехал домой.
Шумных проводов в армию не было. Все мои одноклассники и дружки уже служили, поскольку МАИ оставался одним из последних бастионов, откуда до сей поры не призывали.
В наискучнейшем одиночестве я шатался по Костроме – мне не с кем было даже выпить. Мобильников не было – я даже не мог созвониться ни с кем из служащих в армии дружков – как, мол, там, сносно? Есть ли, мол, в армии жизнь?
Некому было задать вопрос. И никто не мог ответить.
Я написал полтора десятка скучных песен, попробовал выдать нечто мажорное, но быстро иссяк.
Пообщался с Первой Любовью, ожидая хотя бы сочувствия – но быстро убедился в том, что Первая Любовь Первой Любовью себя не ощущала и, судя по всему, плакать обо мне, а тем более ждать два года, не собиралась.
Тогда я переключился на быт.
Зачем-то съездил в сад и устроил себе одинокие проводы, переговариваясь с природой посредством пасмурных переглядок.
Для приличия пару раз-таки капитально напился.
Парикмахерскую (в смысле превращение головы в бильярдный шар) отложил на потом.
Короче, грустные получились проводы. Да просто никакие.
Выехал я в Москву за день до дня призыва – акклиматизироваться, проститься с одногруппниками, соседями-общежитейцами. Ну и, конечно, постричься наголо.
Мама поехала со мной, решив провести ночь перед призывом у кого-то из подруг – то ли тети Капы, то ли тети Раи.
Поезд костромской пришел рано утром, у метро мы расстались, и я поехал в общагу.
Вхожу в комнату, соседи спят (они все на год моложе, им пока в армию не идти). Сажусь подавленно на койку.
– А, это ты… – зевая, уставился на меня сонно Миха Яковлев, уроженец города Кольчугино Владимирской области, характерной особенностью которого было чмоканье, похожее на хрюканье, в процессе поглощения любой еды. – А ты чего так долго не ехал-то?
– Здрасьте! – отвечаю. – С родиной малой прощался. Я ж в армию ухожу. Завтра…
– Не-а, – зевая, ответил Миха. – Никуда ты, на хрен, не идешь…
И уснул.
«Вот сволочь, еще и прикалывается», – зло подумал я. Но в душе вдруг зашевелилась какая-то смутная… не скажу, надежда – подозрение. Слишком уж злая шутка в устах сонного незлого человека. А Мишка Яковлев, хоть и хрюкал за обедом, но человек был незлой.
Я присел на его кровать и тряханул его за плечи.
– Мих! – говорю. – Ты чего там говорил-то? Только что! Про армию?
– А? – сонно промычал Миха.
И тут проснулись остальные, Серега Тонконогов из города Сочи и Лешка Иванычев из Мишкиного же Кольчугина. И начали мне пенять – какого хрена спать, мол, не даешь. Говорят тебе, армия – отменяется! Восстановили военную кафедру! И призывать прекратили!
– Когда? – в отчаянии похрипел я.
– Да дней пять уж как!
Я оглядел их хитрые сонные рожи и… все равно не поверил. И выдал что-то типа – мол, грешно смеяться над больным человеком.
– Не веришь, у Лысого с Воротилычем спроси… – их вчера должны были забрить… в смысле забрать – забрить-то себя они уже успели, в отличие от тебя, – равнодушно пробурчал Мишка и захрапел пуще прежнего…
Я пулей вылетел в коридор и смерчем ворвался в соседнюю комнату. Лысый с Воротилычем, оба лысые, были на месте. И хором подтвердили мне, что информация, любезно предоставленная мне соседями, абсолютно верна. Призыв уже, было, начали, и некоторых пацанов 15 октября даже успели забрать (как выяснилось позже, попали они в Афган), но потом вдруг кто-то на самом верху что-то там передумал, перестроил и перерешил. И мы остаемся студентами, несмотря на бритые бошки.
Я все еще сомневался. Я обежал пол-этажа. Все призывники лежали в своих кроватях и мирно храпели.
Меня трясло. Я не мог успокоиться и решил: пока не получу ответа в военкомате, не поверю.
Бегу в коридор, набираю номер тети Капы или тети Раи, мама еще не доехала – прошу передать, что жду ее в 9 часов у военкомата на улице Алабяна, иду в «ледокол», что-то машинально съедаю и… к открытию военкомата я у его, военкоматских, дверей. Мама, видимо, опоздала.
Дежурный равнодушно посмотрел на мою повестку, куда-то позвонил, что-то уточнил, потом посетовал:
– Что ж вы так и будете ходить по одному? Организовались бы как-то…
И подтвердил: да, меня оставляют в институте, а повестку я должен сдать в такой-то кабинет.
– Ну уж нет! – взбеленился я осипшим надолго голосом. – Вы уж выдайте мне взамен другую бумажку!
– Какую? – удивился дежурный.
– Что вы меня в армию не берете!
Не поверите, но я такую бумажку получил. И с этим мандатом свободы вывалился на свободу. На волю. На улицу.
Ей-богу, в тот момент я ощутил кровное родство с зэком, выходящим из ворот тюрьмы после многолетней отсидки.
