Но можно сказать, что речь идет и о подмене объекта, ведь сам субъект (партаппарат, политические институции) создает свой образ и легитимирует себя через создание образа объекта – «народа». Можно поэтому сказать, что соцреализм не являлся «выражением народа» постольку, поскольку он сам был создателем этого «народа». Он был не столько «выражением», сколько «воплощением», реализацией «народа», которого вне соцреализма просто не существовало. Создавая «народ», соцреализм одновременно дереализовал социальное поле, в котором жили реальные люди (то, что Бурдье называет «отрицанием народа»).
Эта номинационно–конструктивная функция соцреализма возникла, конечно, не вдруг. Советское искусство 20–х годов занималось интенсивным производством «народных масс» и «классового сознания», а в конце 20–х – начале 30–х годов эта навязчивая идея овладевает Горьким: рабочим надо показать самих себя. Горький не устает повторять, что страна не просто «должна знать своих героев», но и что сами эти герои должны «узнать» себя, должны себя увидеть, должны получить образ своей деятельности через свою историю: «Рабочий народ должен знать все, что он делает, – он должен знать свою историю»[513]. «Народ» (у Горького, прежде всего, «рабочий класс») узнает себя и идентифицируется с проецируемым образом. Так создаются не только «массы», «пролетариат» («производительные силы»), но и «производственные отношения», в которых новорожденный «класс» себя проявляет. Как заметил Стивен Коткин, «поддерживаемая государством игра в социальную идентификацию, как единственная доступная и обязательная форма участия в общественной жизни, оставалась всеохватной»[514].
Принимая во внимание то, что «классовая риторика, исходящая от общества, которое находится фактически уже вне истории (а сталинское общество – это типичный пример общества, которое не классифицируемо в терминах, известных, скажем, Марксу исторических форм общества), не может восприниматься всерьез»[515], заметим все же, что новому «субъекту истории» предстояло родиться именно через нарратив о своей собственной истории. Именно в ней «класс» легитимировался и реализовывал себя как класс (а с тем легитимировалась и власть). Идея обретает у Горького форму нескольких грандиозных репрезентационных проектов, особое место среди которых занимают «История фабрик и заводов» (далее «ИФЗ»), журналы «Наши достижения», «СССР на стройке» и ряд других изданий и предприятий.
Обратим внимание на редко учитываемое совпадение: реализация идеи Горького по «ИФЗ» началась практически одновременно с появлением в печати знаменитого письма Сталина в журнал «Пролетарская революция». Горький как будто давал материал для новой истории, тогда как Сталин – своего рода методологию, которую можно кратко обозначить так: литература вместо архива. «ИФЗ» и сталинские идеи переписывания истории согласно незыблемым «аксиомам большевизма» входили в турбулентную атмосферу сталинской революции практически одновременно. В своем «историческом» письме Сталин давал понять, что зараженные «объективизмом» историки–профессионалы не в состоянии заниматься таким переписыванием. Развенчание профессионализма шло параллельно и в «ИФЗ». В конце концов, если историю завода может написать любой едва грамотный рабочий, то почему учебники истории не может писать политик или государственный деятель? Неудивительно поэтому, что начинание Горького, появившись одновременно с письмом Сталина о задачах истории, было ликвидировано тоже одновременно – в начале 1938 года – с выходом в свет сталинского «Краткого курса» истории ВКП(б).
Эта историческая рама является не просто фоном горьковского проекта. Дело в том, что в «ИФЗ» было изначально две линии: история предприятия и история большевистских организаций. Сам же Горький стремился к устранению этого разрыва, видя задачу «ИФЗ» (прямо по Сталину) в том, чтобы «насытить боевую теорию ленинизма фактами и углубить ее», а также «усвоить дух большевизма, его непримиримость»[516]. В конце концов, история партийной организации оказывалась в центре истории предприятия, затем между ними был поставлен как бы знак равенства, и, наконец, история партийной организации выдвинулась на передний план, пока «ИФЗ» не заменилась «Кратким курсом».
Подобно Сталину, Горький относился к работе профессиональных историков с большим скептицизмом, а их желание работать с архивом называл ересью[517]. Как писателю, материал (документы, мемуары) был интересен ему в качестве сырья для книг («Мне кажется, что всякий сырой материал не надежен до поры, пока он не превратится в фабрикат», – писал он своему помощнику по «ИФЗ» Н. Шушканову[518]).
