Важность горьковского начинания подчеркивалась его статусом: оно было освящено специальным Постановлением ЦК и включением в его руководящие органы Лазаря Кагановича, Павла Постышева, Андрея Андреева, Николая Бухарина, Льва Мехлиса, Авеля Енукидзе, Алексея Стецкого, Александра Косарева. Горький называл «ИФЗ» «энциклопедией нашего строительства в динамике»[519]. Но вернее было бы назвать ее настоящим заводом по выработке самого дискурса строительства, «класса» и «социализма». Тут ведь была не столько дореволюционная история (она у «российского пролетариата» была совсем коротка), сколько именно советская. Так что мы имеем дело с нарративом о современности (в самом разгаре индустриализации).
Горького беспокоила сугубо классовая подоплека происходящего в стране: резкое изменение социальной структуры и без того слабого рабочего класса, его окрестьянивание. В статье «Напишем историю борьбы рабочего класса» (Правда, 7 сентября 1931 года) Горький указывал: «На фабрики, на заводы, в рудники и шахты влезает деревенский человек, – человек, разум которого еще не работал, не привык работать, и который оброс толстой корой древнейших церковных суеверий, предрассудков, предубеждений». В рабочий класс входило «мещанство», которое принесло с собой «мелкобуржуазные частнособственнические интересы» и одновременное растворение и вымывание рабочего класса (в связи с «выдвижением» и уходом на пенсию старых рабочих), текучесть кадров, падение и без того низких качества производства, трудовой дисциплины, культуры труда.
Своим проектом Горький возрождал пролеткультовские иллюзии, которые сохранял в своих кружках РАПП и которые оставались популярными в общественном сознании конца 20–х – начала 30–х годов. В самом деле, если возможна пролетарская литература, живопись, музыка, театр, то почему невозможна пролетарская история? Открыто выступив против историков–профессионалов, Горький исходил из классовых задач, которые он ставил перед «ИФЗ». Раньше, объяснял он рабочим, «история писалась учеными–специалистами так же, как церковники сочиняли жития святых, – история писалась для укрепления веры в право командующих классов руководить судьбой и работой трудового народа. Теперь настало время, когда вы, товарищи, создавая новую историю, сами должны писать ее силой той же руки и того разума, которые поставили вас хозяевами огромной и богатейшей страны»[520]. При этом Горький больше всего заботился о том, чтобы в ходе работы над «ИФЗ» развивалось «классовое сознание пролетариата». Он ведь видел в «ИФЗ» «не только историю труда рабочего класса», но и, поскольку авторами были сами рабочие, «историю его самовоспитания»[521]. Совершая свой «великий перелом» и поворачивая «влево», Сталин видел прямую политическую выгоду в подыгрывании подобным настроениям.
Но «ИФЗ» – это еще и история борьбы с историей. Это история, как бы отыгранная назад: как будто под обложкой исторического романа находился «роман о современности». Все историческое вытесняется и заменяется здесь современностью, «нашими достижениями» (кстати, секретариат «ИФЗ» находился в одной из комнат редакции «Наших достижений»), история последовательно заменяется литературой. Можно, конечно, говорить о принципиальной невозможности исторического нарратива в формативное для сталинизма время (1931–1938 годы: последствия коллективизации, голод, индустриализация, Большой террор). В 1935 году Леопольд Авербах, к тому времени уже отстраненный от «ИФЗ» и работавший на Урале, писал Горькому, что, поскольку «ИФЗ» «немного сейчас хиреет», неплохо заменить ее «серией мемуаров об индустриализации, наглядно демонстрирующих актуальность исторического материала»[522]. Знаменательное признание: молоко современности никак не сворачивалось в творог истории.
К знаменитым оруэлловским лозунгам типа «Правда – это ложь» и «Мир – это война» можно было бы добавить еще один: «История – это современность». «Большевикам не нужна «история» ради «истории», не нужна история, превращенная в мертвое, аполитичное повествование о днях минувших: это было бы пустым гробокопательством», – учил авторов «ИФЗ» Шушканов, повторяя тезис вождя о «гробокопательстве»[523], ведь «творится живая история второй пятилетки – новые задачи, свои темпы, свое напряжение, новые и новые победы социализма. Автор истории заводов должен поспевать за движением истории», – требовал он[524]. ««История заводов» должна смотреть не только назад, но и вперед»[525], – утверждал он вслед за Кагановичем, который полагал, что «наша история есть программа […] героической борьбы»[526].
