В своем выступлении на Втором пленуме Правления Союза советских писателей в марте 1935 года Шкапская рассказала о случае со старым рабочим, который описал революцию как нечто совершенно неорганизованное, хотя сам в ней (в отличие от Шкапской) участвовал: «…к нам на завод ворвались работницы с криками: «Революция!» – «Я, – говорит Гондуков, – подбежал к Кадацкому, который работал у соседнего станка, кричу ему: 'Ваня, идем, революция!'" Тут же Гондуков добавил: «Оно и понятно: ведь революция разразилась внезапно, сама по себе, ее никто не видал»». «Это – типичное порочное представление о стихийности революции, – говорит Шкапская. – Поневоле пришлось выступить и помочь ему перейти тот последний мостик, который в его сознании оставался не перейденным, – от знания событий к их пониманию. Он сам был одним из тех, кто делал революцию, выносил ее на своих плечах и день за днем видел, как ее подготовляла партия. Следовательно, эмпирически он знал, что она отнюдь не стихийна, но назвать это настоящим именем он не умел. Надо было видеть его восторг, когда ему помогли сделать этот вывод. Что это значит, товарищи? Это значит, что нам надо было не только описать своего героя, но и до известной степени воспитать, пересоздать, вернее – досоздать его, раскрыть перед ним ту историческую роль, которую он играл в рабочем движении»[553]. После такого «досоздания» революция становилась куда более «понятной». Проблема революции (и шире «исторического прошлого») – лишь частный случай проблемы репрезентации «реальности».
«Советская действительность» всегда рождается на контрасте: то на фоне «проклятого прошлого» (как в «Былях»), то на фоне Америки (как в «ЛСТ», т. е. опять‑таки «прошлого»). Она всегда – «сегодня» (поглотившее в себя «завтра»). «Вся наша работа в существенной мере обесценивается, как только пропадает постоянное противопоставление двух миров», – учил Авербах авторов «ИФЗ»[554]. Таким другим миром в «Былях» было прошлое – зло по определению. Оно, по словам Горького, «пройденный путь; чем ярче мы осветим грязь и мерзость его, тем более трудно будет нам заплутаться на пути к будущему»[555]. Требование «яркого освещения» грязи и мерзости порождает особую описательность. В отзыве на рукопись первого тома «Истории Трехгорной мануфактуры» Горький говорил: «Экономика, данная только в цифрах, преобладает над политикой и затушевывает каторжный быт. Если бы «быта» дано было больше, он гораздо более ярко иллюстрировал бы экономику и политику, чем иллюстрируются они цифрами, которые, убедительно говоря, как просто наживались деньги, не говорят о том, как легко и быстро истощались люди»[556]. Это стоит иметь в виду не только в связи с описанием прошлого, но и «советского настоящего».
«Были горы Высокой» единодушно оценивались как большой успех[557]. В предисловии к книге Горький писал о том, что она прекрасно вписывается в только что объявленный к осуществлению соцреалистический проект: «Будни – героичны, героизм – повседневен – таков стиль социалистической действительности, родившей лозунг социалистического реализма. Этим же определено и своеобразие книги как документа растущего массового героического эпоса»[558]. И далее: «В истории заводов рождается новый эпос – на этот раз не на основе мифологии, а на основе свободной, счастливой и научной практики миллионов людей – строителей социализма, этой новой поэтической действительности и будущего человечества» (С. 14). Горький постоянно подчеркивает, что в «Былях» мы имеем дело с «творимой историей», с «текущей историей», с «историей познания сегодняшнего дня» (С. 12, 14). Больше того, этот «исторический» нарратив он рассматривал в категориях литературы. Непримиримый борец за «чистоту языка» (как раз в это время он развернул в печати «дискуссию о языке»), он хвалит «сохранение особенностей языка авторов», благодаря чему их «рассказы начинают превращаться в типические изображения, в художественные картины» (С. 10).
Кажется, Горький сейчас объявит эту книгу настоящей литературой. И если этого не происходит, то не потому, конечно, что ее рассказывают (буквально!) «непрофессиональные писатели» (многие рассказчики были вовсе неграмотны), и не потому, что перед нами «монтаж воспоминаний» (произведенный профессиональным литератором Дмитрием Мирским), но потому, что этот «научный» «новый эпос» (именно как эпос!) не знает субъекта. Горький хотел видеть таким субъектом «класс». Он утверждал, что «часто даже бессознательно авторы всегда говорят о себе как о части класса. Они – клеточки целого и живого организма» (С. 10).
