Жизнь, которая открывалась после «чистки», может быть понята в качестве метафоры соцреалистического преображения. В «патетических притязаниях на овладение пространством идеального», когда «вымысел проходит через полную «дереализацию» жизни»[562], проясняется ведущая стратегия этого «вымысла» –
Америка властно входит на страницы книги, вводя сложную систему координат и образуя новые перекрестки – не только будущее–настоящее/прошлое, но также социализм/капитализм (в «Былях» «капитализм» был представлен слободой, а социализм строился «от обратного», по сути, как «новая слобода»), Россия/ Запад (этой оппозиции в «Былях» не было вовсе). Ввод классового критерия принципиально важен. Если в «Былях» «счастливая жизнь» конструируется как простое отрицание «мерзостей прошлого» (причем сам «социализм» и «классовые изменения» вообще не раскрываются), то в «ЛСТ», напротив, речь идет о строительстве социалистического предприятия по модели капиталистического, но как полное его отрицание. Оппозиция капитализм/социализм вводится и на уровне нарратива: в отличие от монтажного нивелирующего принципа «Былей», «ЛТС» основана на индивидуальных биографиях, из которых и вырастает картина строительства завода.
Вытесняющая стратегия этого повествования основана на антитезе. Реальность «отражается» в постоянном негативе. Так, директор завода Василий Иванов описывает свое первое появление на строительстве, подобно педагогу Макаренко в «Педагогической поэме» – кругом «дикость», «лень», «азиатчина»: «Я увидел степь, ничем не отгороженную, лес, сгруженный в штабеля. На западе возводились два каменных дома. Стояли два деревянных барака и деревянная столовка. Вот что охватил мой взгляд. В смятых и побуревших кустах валялись парни. Я подошел к ним и спросил:
— Строители?
Они отвечали спокойно, что строители.
— Почему валяетесь?
Я не выдержал, выругался и стал сгонять их и посылать на работу. Они нехотя подымались и, оглядываясь на меня, уходили»[563].
Картина, представшая глазам другого рассказчика, еще более выразительна: «Когда я сошел с поезда, ко мне подошли оборванные волжские грузчики с подушками; они наваливали себе на спину громадные тюки; мне показалось, что я попал чорт знает куда, чуть ли не в Африку. […] Кругом грязь, вонь, шумная толпа, бестолочь» (С. 114). В этих картинах «азиатчины» (или «Африки») реальность постоянно отчуждается, маркируясь как недолжная для людей, либо вернувшихся из «цивилизованной Америки», либо настроенных на решительное «выкорчевывание» «расейщины», либо просто погруженных в революционно–утопические грезы молодых романтиков, стремившихся на строительство «советского Детройта», каковы А. Фридман и И. Биргер. Они узнали о СТЗ в родном Киеве: «Часто останавливались в читальном зале партийного комитета перед картой пятилетки, усеянной точками–новостройками. Мертвые кружочки, нанесенные на карту, оживали в нашем воображении, и мы уже видели эти гигантские стройки. […] А каждый день приносил все новые и новые известия. Появилась статья Луначарского о социалистических городах. Это совпадало с нашими мечтами. Луначарский писал о новом быте, и перед нами раскрылась прекрасная картина социалистических городов, в которых и мы будем жить. Трудности! Они нас не пугали, вернее, мы их не видели» (С. 132).
Но только отправившись в путь, покинув сонный Киев, молодые люди столкнулись с реальностью и «стали яснее себе представлять, каким должен быть тракторный. До этого мы видели только красивые картины, легко возникающие в воображении. Я думал о Сталинграде как о большом прекрасном гиганте, как о социализированном Нью–Йорке» (С. 133). Что ж увидели они на «будничной земле»? «Утром мы услышали:
— Станция Сталинград.
Я увидел перед собой громадное деревянное здание. Мы вошли в здание вокзала. Весь пол был усеян людьми. Люди лежали один близ другого. Ревели детишки. Матери открыто кормили их грудью. Лежала крестьянская Россия, грязная, оборванная.
— Вот еще скворцы приехали, – услыхали мы.
«Скворцами» тогда называли крестьян, приезжающих на строительство: у них мешки сзади подвешаны, вроде скворешника. «Скворцы» наводнили Сталинград. Идешь по улице, видишь, сидит «скворец» на земле, у трамвайных рельсов, сидит крепко, увесисто, выкладывая из мешка еду» (С. 134).
