Наиболее популярные версии гласят, что с 1935 г. для Черчилля Германия представляла большую угрозу, чем Советская Россия, и что Черчилль использовал антифашистскую и воинственную риторику в борьбе за власть. Этих версий, в частности, придерживается Э. Хьюз: «Весьма вероятно, что политическая амбиция была самым важным фактором, который привел к тому, что Черчилль превратился в одного из настойчивых противников Гитлера и предпринял попытку поднять Англию против нацизма... Его антагонизм в отношении Гитлера был порожден страхом, что Германия при нацистах может стать слишком мощной и бросить вызов английской гегемонии в Западной Европе. Этот антагонизм объяснялся убеждением Черчилля, что, поднимая Англию против Гитлера, он сможет опять завоевать какой-либо правительственный пост». Чемберлен вообще полагал, что воинственные речи У. Черчилля служат только одной цели — борьбе за власть. Американский публицист Ф. Нейльсон в свою очередь отмечал: «Без Гитлера и событий, которые стимулировали его действия, Черчилль никогда бы больше не вернулся к власти»610.
На практике позиция У. Черчилля отличалась от политики Чемберлена тем, что первый делал ставку на Германию, а второй на Россию. У. Черчилль считал войну неизбежной и, как и Чемберлен, предпочитал, чтобы эта война грянула на Востоке. Никаких мыслей о каких-либо равноправных, добропорядочных отношениях с Россией, тем более советской, у Черчилля не было и в помине. Только прагматизм, традиционные интересы Британской империи и своего класса любой ценой. Отношение Черчилля к России передают слова его сторонника Ллойд Джорджа: «Уже много месяцев мы занимаемся тем, что смотрим в зубы этому могучему коню, который достается нам в подарок»611. Именно на шее этого дармового коня, которого, не жалея сил, они же сами пытались удушить, Англия и Франция хотели выехать из того ада, который сами же создали в Версале.
Над Черчиллем довлел опыт Первой мировой войны. Черчилль и Ллойд Джордж в отличие от Чемберлена прочувствовали на себе и помнили всесокрушающую мощь германского вермахта. Они понимали, что Германия пред
ставляет для Англии гораздо большую угрозу, чем большевизм. Свежи были и воспоминания о том, как Россия пала в Первой мировой, поставив под угрозу поражения Западный фронт. Не зря Черчилль убеждал Майского: «Слабость России была бы фатальной для безопасности Британской империи. Нам нужна сильная Россия. Нам больше всего нужна сильная Россия»612. Именно исходя из этих соображений, У. Черчилль рассчитывал если не избежать войны, то начать ее, как можно раньше, что давало больше шансов на победы над Германией с минимальными потерями.
Война между Германией и Россией соответствовала основополагающим принципам политики У. Черчилля, говоря о которых Бродрик однажды заметил: «Черчилль пришел в палату общин для того, чтобы проповедовать империализм, но он не готов нести бремя расходов, налагаемых проведением империалистической политики...
Пока же официальный Лондон и Париж были заняты ... вооружением Гитлера. Директива последнего по операции «Грюн» гласила: «В период операции в интересах скорейшего повышения общего военно-экономического потенциала необходимо быстрое выявление и восстановление важных предприятий... По этой причине для нас имеет решающее значение обеспечить сохранность чешских заводов и промышленных сооружений, насколько это возможно в ходе военных операций»616. Однако восстанавливать предприятия не пришлось. Англия и Франция сдали Гитлеру не только все чешские заводы, но и фермы, дома, коммуникации и т.д. нетронутыми, выселяемые чехи не могли забрать даже свой скот и собранный урожай. Советский полпред в Париже по этому поводу сообщал: «Французский обыватель с бухгалтерской точностью, свойственной каждому рядовому французу, подсчитывает количество людей, территории, золота, естественных богатств, которые сейчас захватила Германия, и приходит в ужас. Нужно отметить совершенно исключительную по своему размаху и единодушию волну возмущения и ожесточения против немцев»617.
