Причем враги не очень честные и ровно ничем не заслужившие никакой меры уважения. Соболезнующие этим людям любят повторять, что погибли люди, составлявшие цвет элиты Польши. Каждая страна вправе сама решать, из кого ее составлять. Только если в этой стране цвет элиты состоит из недругов России — значит, так эта страна к России относится. И непонятно, почему этим людям Россия должна ставить памятник на своей территории.
Единственное формальное относительно умеренного отношения к ним — принцип «о мертвом либо хорошо, либо ничего». Но обычно на врагов это не распространяется. И потом — даже если относиться согласно этому подходу — памятник-то здесь не причем.
Можно признавать это событие трагедией. Но если бы на каждую трагедию в мире выделяли по памятнику — наверное, слишком мало места осталось бы для живых. Тем более что трагедия эта произошла по фанаберии польской стороны.
Только Россия и ее территория здесь не причем. России хранить память о Качиньском и его союзниках — нет оснований.
Можно говорить о том, что эти люди из кампании Качиньского погибли на территории России. Но и погибли они не по вине России, и нигде не сказано, что погибшим нужно ставить памятники именно на месте их гибели.
Скажем, после того, как в США в Далласе был убит президент Кеннеди — куда более значительная и достойная фигура, нежели Качиньский — никто не требовал поставить памятник на месте его гибели, да и вообще в Далласе. В США вообще нет памятника Кеннеди — хотя у американцев куда больше оснований почитать его, чем у России — Качиньского.
Вообще, не России, а Польше решать, ставить ли памятник своему президенту и своим политическим деятелям. Но при соблюдении двух оговорок. Во-первых, ставя памятник врагу (недругу) России и солидаризировавшимся с ним политическим деятелям — Польша сама солидаризируется с врагом России. А потому — солидаризируется с его враждой к России. И тогда сложно говорить о том, чтобы дружить с этой страной.
Во-вторых, делать это она должна на своей территории. Можно — на любой своей площади — хоть площади Джохара Дудаева, чтобы еще раз подчеркнуть свое отношение к России. Можно — на том своем аэродроме, с которого Качиньский вылетел в свой последний полет. Хоть на летном поле.
Но Польша требует, чтобы память о Качиньском была увековечена и именно в России. И требует не случайно — и не просто в силу шляхетской спеси. Для нее это — увековечивание ее очередной претензии к России. И очередного политического выигрыша — который повышает ее цену в отношениях с партнерами, как стороны, способной диктовать свои условия России.
Нынешний президент Польши Бронислав Коморовский в свое время открыто высказывался в том духе, что с Россией нужно вести себя как можно жестче — и постоянно от нее что-то требовать, тогда она всегда будет заискивать и идти на уступки тем, кто займет такую позицию.
Он и требует. Если же предположить, что он или Польша этого не требует, то ситуация еще более нелепа. Тогда непонятно, кто требует и чья это идея: Юргенса, Тимаковой, Караганова, Федотова?..
Только России нет оснований хранить память о Качиньском и почитать своего врага. Как и нет никакого смысла потакать требованиям Коморовского. Или других инициаторов этой экзотической инициативы.
И ей этот памятник не нужен.
Кто убил Каддафи, как был убит Каддафи, за что был убит Каддафи — сейчас уже не так важно. Отныне в сознании людей, для которых понятие «справедливость» — не пустой звук, будет жить образ Каддафи, сражавшегося за свою страну, свой народ и свою идею до конца, не сдавшегося и принявшего смерть от рук озверевшей толпы американо-французских наемников.
Сенатор Маккейн что-то там говорил, что Асад и Путин теперь должны плохо спать, вспоминая про участь Каддафи. Убогий человек этот Маккейн… Он даже не понимает, что людей, имеющих идеи и ценности, участь Каддафи не может страшить: ей можно по-своему завидовать.
Прожить 69 лет (или 72 года — точная дата рождения Каддафи до сих пор не выяснена), за это время совершить революцию в своей стране, разгромить всех своих внутренних врагов, править страной более сорока лет, сделать эту страну одной из самых успешных на своем континенте, заставить считаться с собой целый мир, в условиях, когда покатилась волна истерии и безумств по близлежащим арабским странам, устоять, практически разгромив мятежников, принять вызов чуть ли не всех великих держав, вступить с ними в схватку, полгода сдерживать натиск самых сильных армий мира, полгода держать знамя борьбы за свою идею, отклонить все предложения капитуляций — и пасть, защищая последнюю крепость страны и свой родной город от иностранных интервентов… Разве это не достойно хорошей, чистой зависти? Такая жизнь может ужасать разве что какое-нибудь псевдодемократическое ничтожество, не мыслящее себя человеком и ценящее свое полуживотное существование превыше всего в мире. А у справедливого человека такая жизнь может вызывать уважение, даже если он не разделяет взгляды Каддафи.
