– В Томтор людей мало-мало, – затарахтел Юргэн. – Из Томтор никто не пойдет на Лабынкыр. А четыре человека – сила никакая. Никого не найдем, сами помрем…
– Да будет тебе причитать! – одернула его Генриетта. – Ты нас с первого дня хоронил.
Тут встрял Фризе:
– Гонец посилайт не в деревня. Гонец посилайт в Якутск. Собирайт рота зольдатен и приходиль сюда.
Генриетта скривила губы в кислой гримаске.
– Эк у вас все лихо! Якутск – не Москва. Вам не то что роту… десятка человек не наберут. Откуда им взяться, когда все солдаты и милиция по округе рыщут, отстреливают разную шваль, которая законопослушным гражданам жить мешает? Вязан колпак, да не по-колпаковски.
Завернула так завернула – с пафосом, с патетикой. Арбель покашлял, поворошил бездумно прутиком в костре.
– По-вашему, лучше сидеть сложа руки? И чего мы дождемся?
Генриетта напыжилась. Замечание из уст гражданского задело ее самолюбие, но она не знала, как ответить, и сидела, подобно обиженной малолетке, кусая ногти.
Когда тишина сделалась невыносимой, Юргэн распрямил затекшие колени, стряхнул со штанин налетевшие из очага лохмотья золы и угрюмо заявил:
– Моя в Оймякон пойдет. Сорок верст от Томтора.
– Ой-мя-кон? – переспросил Фризе. – Лустиг… Смешной слово. Вас ист Ой-мя-кон?
– Поселок, – пояснила Генриетта, дабы избавить Юргэна от сложных для него грамматических формулировок. – Раньше там стойбище оленеводов было, они возле горячих ключей грелись. В начале века купчина приехал, богатый, денег отстегнул немало, на них дома начали строить…
Арбель пожал плечами:
– И что? Чем нам помогут оленеводы? Поди, такие же мнительные, как и в Томторе… уф!..
– В Оймякон не только оленевода. В Оймякон десять красноармейца, – со знанием дела сообщил тунгус.
– Десять красноармейцев? Что они делают на таком отшибе?
– Оленей охраняют. – Генриетта подбросила на заскорузлой, совсем не женской ладони брусничную ягодку. – Это теперь государственная собственность, а на нее много кто зарится: и четвероногие, и двуногие…
– Моя дойдет до Оймякона. Моя приведет красноармейцы, – поклялся Юргэн во всеуслышание и, поскольку возражений не последовало, счел, что предложение принято.
Все догадывались, что движет им не столько стремление к самопожертвованию, сколько желание под любым предлогом покинуть негостеприимные берега Лабынкыра. Однако укорять его, и тем более отговаривать, не имело смысла. У всех теплилось упование, что он доберется до нужного пункта и приведет вооруженный отряд. Лучше Юргэна, знавшего тундровые тропы наизусть, никто бы с этой задачей не справился.
В дорогу он собрался споро, но при этом ничего не упустил: вычистил свое доисторическое ружьишко, проверил, сух ли порох в круглой коробочке из-под ваксы, подточил шершавым камешком лезвие ножа. Не забыл и о еде – набил котомку снедью, которую Генриетта щедро вывалила из общих мешков.
– Бери побольше, – разрешила она. – Путь неблизкий, мало ли…
– Моя голода не боись. Еда по тундре бегает, над тундрой летает. Стреляй и бери.
Исходя из этого соображения, он взял из съедобного в основном сухари, чай и сахар, до которого был охоч.
Арбель хотел отдать ему свой «смит-вессон», а вдобавок и «фроловку», но Юргэн отказался наотрез.
– Моя к свое ружье привыкла. Другая не нужна.
Он заметно воспрял духом, полагая, что главная опасность таится здесь, а дальше, в тундре, ему бояться нечего. В этом была доля истины: нападения медведей и волков Юргэн отражал уже неоднократно и страха перед ними не испытывал. А потусторонние силы Лабынкыра… Против них ни он, ни его сородичи бороться не умели.
Когда Юргэн экипировался и приготовился к марш-броску, Фризе задал самый животрепещущий вопрос:
– В какой день ожидайт зольдатен?
Тунгус призадумался, что-то подсчитал в уме, а затем выдал:
– Моя пойдет отсюда прямо в Оймякон. Без Томтор. Моя ходила скоро. Четыре день туда, шесть день назад. Солдата через тундра ходит медленно.
– Цен таге? Десять сутки?
Юргэн скупым кивком выразил подтверждение и, не тратя времени и слов, ушел в густой, ощетинившийся иголками ельник, который тотчас сомкнулся за ним. Через полминуты уже не слышно было и шагов.
Трое оставшихся путешественников расположились вокруг догоравшего костра. Арбель бросил на головешки охапку валежника, и пламя разгорелось с новой силой.
– Как считаете, Генриетта Матвеевна, не бросит он нас? Уйдет, и с концами… уф!.. Я бы ему не доверял.
– Я тоже не очень доверяю. – Генриетта рассортировывала по мешкам отбракованное Юргэном продовольствие. – Но куда деваться? Я в этих местах впервые, а Юргэн каждую стежку-дорожку знает. Не заплутает… Будем надеяться, что дойдет куда следует и приведет бойцов. Втроем мы здесь ничего не сделаем.
– Гутэ райзе, – резюмировал немец. – Пусть он имеет счастливый путь.
Арбель с Генриеттой расслышали только начало этой фразы, ибо конец ее потонул в душераздирающем выкрике, долетевшем из гущи деревьев, где не так давно скрылся Юргэн. Вскрик этот, в свою очередь, был перекрыт утробным воем, после чего все затихло, лишь хлопали крыльями вспугнутые птицы.
Арбель подскочил, выхватил револьвер.
– Юргэн!
