– Это вам Эджена разболтала? – Артемий Афанасьевич не походил на пораженного, им владело скорее чувство сожаления. – Любимица Николая Венедиктовича, он ее как дочку лелеял… Но что взять с ветреницы! Я подозревал, что она к вам ходит, да никак выследить не получалось. Резвунья!
– Где она? Здесь?
– Здесь, но не про вашу честь, – скаламбурил Мышкин в рифму. – Заперли мы ее, чтобы не разгуливала где ни попадя.
– Освободите сейчас же! – Вадим порыскал глазами, ища что-нибудь, чем можно было бы запулить в манерничавшего позера. Не найдя, пошел на него с кулаками. – Освободите, или я вам баклушку сверну!
Артемий Афанасьевич, не дожидаясь экзекуции, закрыл дверь и задвинул снаружи засов. Вадим обрушил на нее град ударов – сколь сильных, столь и напрасных.
– Не надорвитесь, милейший! – просочился в щелку тенорок Мышкина. – Во-первых, конечности себе отобьете, а это чревато – я вам как специалист говорю… Во-вторых, попортите постройку. На нее столько сил и средств ушло! Грот – природного происхождения, но затащить сюда деревянные панели, оборудовать, устроить вентиляцию… Якуты под нашим руководством полгода по двадцать четыре часа в сутки вкалывали. Не все выжили… А в-третьих, вы нам еще пригодитесь. Если ваш друг надежд не оправдает, настанет ваш черед, имейте в виду.
– Какой друг? Какие надежды? – заревел Вадим, но стучать перестал. – Ты… хамелеон! Открывай, поговорим по-мужски!
– Вот еще! Я физиолог, а не боксер. Вы мне, кстати сказать, жизнью обязаны. Я еще в нашу первую встречу мог вас пристрелить или Толуману… то бишь Герцу на расправу отдать, да пожалел. Есть у меня слабость – не могу ближнего загубить. Из-за вас такой расчудесный наблюдательный пункт пришлось сжечь.
– Это избушку?
– Для вас избушка, а для меня – Монплезир. Не очень-то приятно в этой кротовине круглыми сутками сидеть, без света дневного. Герц со своими черносотенцами каждый день в дозоре, а я что, рыжий? Выходил иногда свежим воздухом подышать, ночку-другую скоротать по-людски. Чтобы зверушки не донимали, фейерверки пускал. Рай! А тут вы… Я сразу догадался, что вы меня в покое не оставите, вот и придумал этот фокус-покус – избушку подпалил, а сам сюда, на дно. Спросите, для чего? А чтобы вас вместе со всей челядью на огонек заманить, да и накрыть разом. А то больно хлопотно за вами по всей тундре шнырять… И к слову, Герц бы вас всенепременно ухлопал, если б не Эджена. Это же она вашу компанию из пещеры вывела?
Вадим не посчитал нужным вознаградить болтуна ответом. Слушая витиеватое словоплетение, он думал о том, как выломать дверь. Добротная, зараза! Ни плечом не вышибешь, ни полкой… Обшарив шинель, он, к вящей радости, наткнулся на «дерринджер». Кретины! Обыскали тяп-ляп, и лилипутский пистолетишко в подкладке остался незамеченным. Вадим вытащил его, приставил к двери, но не выстрелил. Пуля, может, и прошьет сосновый тес, но попасть в невидимую, а лишь слышимую цель с первого раза – это вам не жук чихнул. А если и уйдет свинец по назначению, кому от этого станет лучше? Дверь все равно не отопрется.
Артемий Афанасьевич, не дождавшись реакции, прекратил разглагольствовать, сухо докончив:
– Вы невежливы, сударь. Ну да что возьмешь со слуг революции… Посидите, порефлексируйте, я к вам еще зайду.
– Чтоб ты в стену врезался и жбан себе расколол! – напутствовал его Вадим со всей возможной искренностью, однако Мышкин вряд ли его услышал, поскольку уже удалялся по коридору, топоча галошами.
Вот и замечательно, что упылил. Теперь не зевать!
Вадима посетила многообещающая задумка, и он сейчас же приступил к ее осуществлению. Он снял с полки свечу и поднес ее к двери – напротив того места, где с обратной стороны должен был размещаться засов. Пламя накинулось на старую древесину, она начала тлеть, а затем вспыхнула. Вадим подождал немного, погасил разгоревшийся огонь полой шинели и колупнул почерневшее дерево мушкой «дерринджера». Нет, рано. Он снова приблизил свечу и повторил так раза три. Комнатушка наполнилась дымом, в гортани запершило. Быстрее! С минуты на минуту амбре паленой сосны вынесет в коридор, его учуют Мышкин с Герцем-Толуманом, и тогда хана. Второй попытки не будет.
Долго ли, коротко, но все ж получилось прожечь дверь насквозь, превратив древесину в горелую труху, которую можно было раскрошить и выломать пальцами. Вадим, сдирая ногти, добрался до железной полоски засова и сдвинул ее влево, высвободив из скобы. Дверь отворилась, и он, теряя сознание, вывалился из своей душегубки. Лег грудью на холодную каменную стену, отдышался. В коридоре висели сероватые облачка, паль быстро распространялась. Вадим поспешно закрыл дверь, приладил засов и с пистолетом в руке пошел в том направлении, куда, судя по звуку шагов, ушлепал Артемий Афанасьевич.
