Вечером они сгрузили с машины на пустыре молодые топольки. И ветки и корни у них были почему-то подстрижены.
Калоша сидела на завалинке. Герка прошёл мимо, поздоровался. Старуха погрозила ему палкой. В очках и чёрной косынке она была похожа на сову.
Ребята, смотревшие издали, что-то крикнули Герке. Он показал им кулак и побрёл домой.
В сумерках он пробрался к домику Калоши. Домик смотрел на Герку двумя покосившимися окошками. Света в них не было. Герка отмерил от окон пять шагов, поплевал на руки и вонзил лопату в дёрн. Отколупнул маленький пластик. Лопата была тупая, и он изо всей силы наваливался на неё и бил каблуком, чтобы прорезать закаменевшую землю.
От забора отделилась тёмная фигурка с топором, и Герка присел. Это был Витька-вратарь. Он тяжело дышал и оглядывался на старухины окна.
— Пусти-ка, — оттолкнул он Герку и стал рубить землю топором. Герка выгребал разбитые комья.
Подошёл Пека и ещё двое ребят.
— Завидно стало?
— Да мы так, только посмотреть.
И стали копать вторую яму.
Ночь была бледной, без луны. На соседней улице тарахтела застрявшая трёхтонка.
— Надо бы дверь подпереть, чтоб Калоша не вышла, — сказал Витька-вратарь.
Герка крадучись, с лопатой наперевес, вошёл во дворик.
— Ме-е, — сказал кто-то сзади.
Герка затрясся и никак не мог вдохнуть в себя воздух. Ноги стали слабыми в коленках и подгибались. Великим усилием он заставил себя оглянуться. На него смотрели круглые козьи глаза. Он стукнул козу по морде, и она снова пропела «ме-е», но уже другим голосом.
На крылечке лежала суковатая Калошина палка. Герка вставил её в ручку двери так, что другой её конец упёрся в косяк. «Отличный запор», — подумал он, прислушался и крадучись сошёл с крылечка. Он выскочил к ребятам еле живой от страха:
— В сенях кто-то ходит.
Постояли, послушали.
— Ко-кошка, наверное, — несмело сказал Пека.
Третья яма была почти готова. Докапывали её, мешая друг другу. Вдруг кто-то вскрикнул. Из окна задом вылезала Калоша.
Ребят рядом с Гер кой уже не было.
Герка прыгнул через забор и перевалился в огород. Упал на что-то мягкое, оно взвизгнуло и отскочило в картошку.
— Не видишь, что ли? — зло зашипел на него Витька-вратарь, зажимая щеку.
Старуха огляделась, прошла по улице, долго рассматривала ямы. Выругалась, подобрала чью-то лопату и стала их закапывать.
Герка чуть не ревел от бессильной злости. Он замёрз, лёжа в сырой ботве.
— Ничего сегодня не выйдет, — разочарованно шепнул ему Витька-вратарь, и он с радостью согласился.
— Пошли по домам.
Герка долго не мог уснуть, ворочался на скрипучей раскладушке и доказывал сам себе, что он посадил бы топольки, если бы не помешали ребята. Задремал. Но кто-то сказал ему во сне «слабо», и он ошалело вскочил.
Был синий рассвет. Герка вспомнил о топольках, стукнул кулаком по подушке и стал торопливо одеваться.
У завалинки Калошиного дома дремала заблудившаяся курица.
Герка раскопал ямы, приволок с пустыря три тяжёлых обстриженных деревца. Уже гребешок солнца вынырнул из-за посёлка, когда он поставил в яму последний тополёк и сел рядом, тяжело дыша и утирая пот испачкана ной в смоле ладонью.
Топольки торчали криво. Ну и пусть, лишь бы прижились.
Герка почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. У калитки стояла Калоша. Она медленно подошла, опираясь на палку.
— С водой деревца-то сажают, недоумок. Шкодить умеете, а когда до дела дойдёт… — Она запнулась и стала разглядывать Герку так, словно впервые видела. — Возьми-ка вёдра в сенях и марш за водой.
Пять раз сбегал Герка на пруд. Сначала зачерпнул полные вёдра, еле дотащил. Потом стал носить по половинке. Старуха выгребала руками землю из-под корней топольков. Потом Герка лил на них воду, и она сгребала землю обратно, разминая пальцами сухие комья.
Наконец она выпрямилась, держась за поясницу, и опять стала внимательно разглядывать Герку.
— В горле что-то пересохло, — пробормотал он, проглотив слюну.
— Может, и я такая была? — старуха взлохматила ему волосы, вздохнула. — Чай в печи ещё не остыл. Пошли.
Герка несмело двинулся за ней.
Избёнка была тёмной и маленькой: кухонка, печь и комнатка, в которой едва уместились диван, стол и два фикуса в зелёных кадушках.
Старуха достала из печи фарфоровый чайник. Герка представил, как будет расписывать ребятам свои приключения. Чай пил у Калоши! Каково!
— Мы ещё и цветы у вас посадим, — прихвастнул он. — По всей улице — цветы!
Старуха как-то неловко смахнула со стола крошки, достала чашки из прибитого над диваном шкафчика. Герка стал рассматривать фотографии на стене. Они были вставлены в большую чёрную рамку. Вот молодая женщина в кожане, на ремне у неё кобура. А рядом усатый матрос с забинтованным глазом. Они стоят по стойке смирно. На другой пожелтевшей фотографии женщина держит на коленях карапуза и смеётся. Она очень похожа на Калошу. А вот два молоденьких солдата, стриженые, без пилоток, сидят верхом на козе. Наверное, это старухины сыновья. Герка знал, что они погибли на войне.
— У нас в школе такая же есть, — сказал он, кивнув на фотографию. — Только большая и без козы. В красном уголке висит, где все знаменитые ученики.
