– И как ты думаешь, что они делают? – спрашивает лорд Элленби.
– Ну, одна предназначена для защиты, так что твой друг не был полностью обманут, Майси, – говорю я, ощущая металл в одной из нитей. Вторая густо пахнет духами. – Думаю, вот эта связана с силой – но с такой силой, от которой люди легко отказываются. А третья… она тоньше других, но по-настоящему сильна. – Я снова посылаю мысли в инспайра, прощупывая его с просьбой измениться так, чтобы я смогла уловить, в чем его цель. – Эта…
Я проталкиваюсь глубже, и нить кидается на меня, как какой-нибудь демон, желая меня прогнать, сверкая фиолетовым инспайром. Я отшатываюсь, отодвигаюсь от банки. Другие, похоже, ничего не заметили. Должно быть, все предназначалось только для меня.
– Третья самая сильная. Она связана со страхом.
– Значит, я был прав, – кивает лорд Элленби. – Мидраут задумывал все это еще десятки лет назад, а этот новый поворот – просто развитие того, что он делал прежде.
– Если бы я знала весь масштаб того, что он творил… – начинает Майси. Она уже на грани слез.
– Ты понимала: здесь что-то не так, – говорит лорд Элленби. – И сделала все, что в твоих силах. Без тебя Уна могла и не найти нужных ей доказательств для свержения Мидраута, а потом… представь, где бы мы все теперь были? Могу поспорить, Мидраут давным-давно захватил бы уже и Аннун, и Итхр.
– И вы считаете, что он это делает по всей стране? – спрашивает Самсон.
– Да, – подтверждает лорд Элленби. – А это значит, что перед нами стоит куда более серьезная проблема.
– Это мой кошмар, – говорит Майси.
– Какой? – спрашивает Олли.
– Харкеры находят кошмары, выискивая голубые инспайры, что окружают их, – поясняет Майси. – Но теперь у нас нет возможности разобраться, которые из сновидцев опасны.
То, как она это произносит, заставляет меня подумать о Рейчел и ее отчаянных попытках найти способ замечать трейтре до того, как они трансформируются. И я предполагаю, что Мидраут просто нашел способ создавать новый вид трейтре – таких, которые, возможно, и не обладают искусством ассасинов, но зато куда лучше умеют прятаться прямо на виду у всех. Такой трейтре использует против танов их собственный кодекс: разве мы можем осуждать сновидцев, не осознающих того, что делают?
– Мы-то думали, что трейтре – это нечто такое, что хуже некуда, – вздыхает Майси. – Но их-то в конце концов было всего несколько сотен. А теперь… ну да, он ведь может превратить в убийц бесконечное число спящих, разве не так?
Я представляю одну из таких веревок в голове папы, пару фиолетовых глаз Мидраута, смотрящих на меня через моего родного отца. Представляю собственного отца, невольно пытающегося убить меня за то, что я не похожа на других. Но я бы поняла, уж наверное я бы разобралась в этом по тому, как он обращается со мной в Итхре?
– Ну и что мы будем с этим делать? – спрашивает Олли.
– Прямо сейчас? – откликается лорд Элленби. – Мы ждем. Мы изучаем, мы слушаем, мы учимся. Что-то проявится. Так всегда бывает, если мы держим ухо востро.
– То есть не делаем ничего, – говорю я, стараясь сдержать раздражение.
– Разве накопление знаний – это ничто? – возражает лорд Элленби. – Мы в этом разберемся, Ферн. Но не сию минуту. Не сегодня.
Хотелось бы мне иметь его веру.
Я не в силах ходить по Итхру, не вспоминая постоянно то, что видела в Аннуне. Майси сказала, что нападение сновидцев было худшим из ее кошмаров, потому что она не могла понять, кто из них представляет угрозу. Именно это я начинаю ощущать в своей повседневной жизни.
Школа – ежедневное испытание. Мои опасения из-за Лотти ничто по сравнению с растущим антагонизмом ее приятелей. Но худшее место – дом. Когда бы ни пришла Клемми, мы с Олли вынуждены терпеть с ее стороны едва прикрытую неприязнь к иным.
– Мне просто хочется, чтобы все ладили друг с другом, – говорит она. – Разве это так трудно – оставаться при своем мнении, не спорить?
– А мне кажется, это довольно трудно для тех, кому твердят, что их отвергают просто за то, кто они есть, – замечает Олли.
– Никто такого и не говорит, Олли! – возражает папа.
– Может, не вслух, но нужно быть слепым, чтобы не видеть, что подразумевается на самом деле! – огрызаюсь я, бросая на Олли благодарный взгляд за то, что он меня поддержал.
Это ведь не его схватка.
– Ох, вы вечно видите вокруг заговоры, – вздыхает Клемми. Она потирает глаза тыльной стороной руки, ладонью наружу.
Жест бессознательный, и если бы мне нужны были еще доказательства того, на чьей стороне Клемми, то… это очень похоже на жест «Одного голоса».
– Большинство людей – простые обыватели, им хочется жить своей жизнью, – продолжает Клемми, взмахивая рукой в сторону моих шрамов. – Они не хотят, чтобы их лица напоминали то, что ты так демонстрируешь в последние дни.
– Ты действительно считаешь, что цвет моих глаз и шрам от ожога – это дань моде?! – ошеломленно бросаю я.
– Оставь Ферн в покое, Клем! – строго говорит папа, потом поворачивается ко мне: – Она ничего такого не имела в виду, милая.
Я резко отодвигаю стул и сваливаю еду из своей тарелки на тарелку Клемми.
