– Пригни голову, – посоветовал я. – Слишком много здесь шальных пуль.
– Я не боюсь пуль, и я ненавижу всех иностранцев, – отчеканил он.
– Бояться пуль не надо, – указал я, – но лучше под них не подставляться, если ты в резерве. Глупо было бы получить ранение, имея возможность его избежать.
– Я ничего не боюсь, – гнул свое эстремадурец.
– Ты счастливчик, товарищ.
– Это правда, – кивнул другой солдат, с кружкой для вина. – Он ничего не боится, даже aviones.
– Он просто псих, – вставил еще один солдат. – Все боятся самолетов. Они убивают немногих, но страха нагоняют.
– Я ничего не боюсь, – повторил эстремадурец. – Ни самолетов, ни чего-то еще. И я ненавижу всех живых иностранцев.
К площадке с санитарными автомобилями рядом с двумя парнями, которые несли носилки, шагал – и, похоже, не отдавал себе отчета в том, где находится, – мужчина в форме бойца Интернациональной бригады, со свернутым одеялом через плечо и завязанным у талии. Высоко вскинул голову, напоминая человека, который ходит во сне. Среднего возраста, без винтовки и, насколько я мог судить, выглядывая из своего окопа, не раненый.
Оператор, который сопровождал меня, менял пленку в ручных камерах и не заметил его.
Единственный снаряд перелетел через гребень и поднял фонтан земли и облако черного дыма, взорвавшись перед танками.
Чья-то голова показалась из пещеры, в которой находился штаб бригады, и тут же скрылась. Я подумал, что пойти туда было бы очень даже неплохо, но знал, что сейчас там все не в себе, потому что наступление захлебнулось, и видеть их мне совершенно не хотелось. Если бы операция закончилась успешно, они бы только обрадовались возможности попасть в кадр. Но потерпев неудачу, все рвали и метали, а потому всегда существовала вероятность, что тебя выведут с передовой под конвоем.
– Они могут накрыть нас артиллерией, – предположил я.
– Мне все равно, – ответил эстремадурец. Я уже начал от него уставать.
– Я могу попросить вина? – спросил я. В горле давно пересохло.
– Да, конечно. У нас его галлоны, – ответил дружелюбный солдат. Невысокого роста, с большущими кулаками и очень грязный, с одинаковой щетиной что на лице, что на когда-то обритой голове. – Ты думаешь, они сейчас обстреляют нас из орудий.
– Они могут, – кивнул я. – Но на этой войне никогда не знаешь наверняка, что будет.
– А что не так с этой войной? – сердито спросил эстремадурец. – Тебе не нравится эта война?
– Заткнись, – осадил его дружелюбный солдат. – Здесь командую я, и эти товарищи – наши гости.
– Тогда нечего им ругать нашу войну, – фыркнул эстремадурец. – Никаким иностранцам не дано права приезжать сюда и порицать нашу войну.
– Из какого ты города, товарищ? – спросил я эстремадурца.
– Из Бадахоса, – ответил он. – Я из Бадахоса. В Бадахосе нас грабили и убивали, наших женщин насиловали англичане, французы, а теперь мавры. Мавры сейчас не делают ничего такого, чего не делали англичане под командованием Веллингтона. Тебе следует почитать историю. Мою прабабушку убили англичане. Дом, в котором жила моя семья, сожгли англичане.
– Я очень об этом сожалею, – ответил я. – Но почему ты ненавидишь североамериканцев?
– Моего отца убили на Кубе североамериканцы, когда он служил в армии.
– И об этом я сожалею. Искренне сожалею. Поверь мне. А почему ты ненавидишь русских?
– Потому что они представители тирании, и я ненавижу их лица. У тебя лицо русское.
– Может, нам лучше убраться отсюда. – Я повернулся к тому, кто сопровождал меня и не говорил на испанском. – Такое ощущение, что у меня лицо русское и это может навлечь на меня неприятности.
– Я хочу поспать, – ответил он. – Это хорошее место. Поменьше говори, и избежишь неприятностей.
– Здесь есть товарищ, которому я не нравлюсь. Думаю, он анархист.
– Тогда смотри, как бы он тебя не пристрелил. А я – спать.
В этот самый момент двое мужчин в кожаных пальто – один широкоплечий коротышка, другой среднего роста, – оба в гражданских кепках, с плоскими, скуластыми лицами, каждый с «маузером» в деревянной кобуре на боку, появились на тропе, которая тянулась от площадки с санитарными автомобилями, и направились к нам.
Более высокий обратился ко мне на французском: «Вы видели французского товарища, который только что здесь прошел? – спросил он. – Товарища со скатанным одеялом, которое он носил, как патронташ? Товарища лет сорока пяти? Вы видели товарища, который шел со стороны фронта?»
– Нет, – ответил я. – Не видел я такого товарища.
Он на мгновение остановил на мне взгляд, и я заметил, что глаза у него серо-желтые и не моргают.
– Спасибо вам, товарищ, – ответил он на своем странном французском и заговорил со своим спутником на языке, которого я не понимал. Потом они поднялись выше, на самый гребень, чтобы оттуда разглядеть все лощины.
– Вот это настоящие русские лица, – прокомментировал эстремадурец.
– Заткнись! – бросил я, наблюдая за двумя мужчинами в кожаных пальто. Они стояли, не обращая внимания на стрельбу, пристально оглядывая пересеченную местность между гребнем и рекой.
