– Парнишка оставался в госпитале, что в долине, с прошлого февраля, – эстремадурец заговорил вновь. – Некоторые из нас навещали его в госпитале. Там он всем нравился и старался всем помогать, насколько может помогать человек с одной рукой. Никто его не арестовывал. Никто ни о чем не предупреждал.
Солдат, который командовал, молча протянул мне еще одну кружку с вином. Все они слушали; так обычно слушают какую-то историю люди, не умеющие ни читать, ни писать.
– Вчера, ближе к вечеру, до того, как мы узнали, что начнется наступление, вчера, до заката солнца, когда мы все думали, что сегодняшний день ничем не будет отличаться от других, они привели его сюда из госпиталя. Мы готовили ужин, и они привели его сюда. Они пришли вчетвером. Наш парнишка, Пако, эти двое, которых ты только что видел, в кожанках и кепках, и офицер из бригады. Мы видели, как они все поднялись сюда по тропе, и мы видели, что руки у него не связаны, да и не создавалось впечатления, что он арестован.
Когда они подошли, мы все окружили Пако, говоря наперебой: «Привет, Пако. Как ты, Пако? Как дела, Пако. Старина, старина Пако?»
Он отвечал: «Все хорошо. Все хорошо, за исключением вот этого» – и показывал культю.
Пако сказал: «Это был трусливый и глупый поступок. Я сожалею о нем. Но я стараюсь помогать даже с одной рукой. Буду делать все, что смогу, во имя Республики».
– Да, – прервал эстремадурца один из солдат. – Он так и сказал. Я сам слышал.
– Мы говорили с ним, – продолжил эстремадурец, – и он говорил с нами. Люди в таких кожанках и с револьверами на войне – это дурной знак, совсем как люди с картами и биноклями. И все-таки мы думали, что они привели его повидаться с нами, и те из нас, кто не навещал его в госпитале, искренне радовались его появлению, и, как я и говорил, подошло время ужина, и вечер выдался ясным и теплым.
– Ветер поднялся только ночью, – вставил кто-то из солдат.
– Да, – кивнул эстремадурец, – а потом один из них спросил офицера на испанском: «Где то место?»
«Место, где ранило Пако?» – спросил офицер.
– Я ответил ему, – подал голос солдат, который командовал. – Показал ему то место. Оно рядом с тобой.
– Вот это место, – указал другой солдат. И я сразу понял, что это оно, никаких сомнений не возникло.
– Потом один из них подвел Пако за руку к тому месту и держал там, а другой заговорил на испанском, но при этом делал очень много ошибок. Поначалу мы едва сдерживались, чтобы не засмеяться, и даже Пако заулыбался. Я не понял всего, но речь шла о том, что Пако должен быть наказан, чтобы все увидели, что ждет тех, кто попытается стреляться, и что и другие понесут то же наказание.
Потом, пока один держал Пако за руку, а Пако стоял пристыженный и сожалел о содеянном, второй достал револьвер из кобуры и выстрелил Пако в затылок, не сказав больше ни слова. Ни единого слова.
Все солдаты закивали.
– Так и было, – сказал один. – Ты видишь это место. Он упал с открытым ртом. Ты видишь.
И я видел его оттуда, где лежал.
– Он его не предупредил, не дал подготовиться, – солдат, который командовал, покачал головой. – Это очень жестоко.
– Вот почему теперь я ненавижу русских, как и других иностранцев, – объяснил эстремадурец. – Мы не должны питать иллюзий относительно иностранцев. Очень сожалею, если ты иностранец. Но для себя я не могу делать исключений. Ты ел хлеб и пил с нами вино. А теперь, думаю, ты должен уйти.
– Не надо так говорить. – Тот, кто командовал, повернулся к экстремадурцу. – Нельзя забывать о приличиях.
– Думаю, мы пойдем, – ответил я.
– Ты не сердишься? – спросил тот, кто командовал. – Вы оба можете оставаться в окопе, сколько хотите. Ты хочешь пить? Налить тебе еще вина?
– Огромное спасибо, но, думаю, мы лучше пойдем.
– Ты понимаешь мою ненависть? – спросил экстремадурец.
– Я понимаю твою ненависть, – ответил я.
– Хорошо. – Он кивнул и протянул руку. – Я не отказываюсь от рукопожатий. И тебе лично желаю удачи.
– И я тебе тоже, – ответил я. – И лично, и как испанцу.
Я разбудил моего оператора, и мы двинулись по склону к штабу бригады. Танки возвращались, и мы едва слышали друг друга в реве двигателей.
– Ты все время говорил?
– Слушал.
– Узнал что-нибудь интересное?
– Еще как.
– Что теперь собираешься делать?
– Вернусь в Мадрид.
– Нам бы повидать генерала.
– Да, – кивнул я. – Обязательно.
Генерал пребывал в холодной ярости. Он рассчитывал, что атака станет неожиданностью для противника. Он задействовал одну бригаду, приказал закончить всю подготовку до рассвета. Но следовало бросать в бой как минимум дивизию. Он же задействовал три батальона, а один оставил в резерве. Француз, который командовал танками, выпивал перед атакой для храбрости, но перебрал и отключился. Теперь его ждал расстрел. После того как протрезвеет.
