— Уверяю вас, я готов хоть сейчас выполнить обещанное, и, когда ваша сестра поправится, можете назвать любой день. Но вы вряд ли пожелаете танцовать, пока она болеет.
Лидия объявила, что вполне удовлетворена:
— О да, гораздо лучше дождаться, пока Джейн станет лучше, — капитан Картер, скорее всего, как раз вернется в Меритон. — А когда вы дадите
Засим г-жа Беннет с дочерьми отбыли, а Элизабет тотчас вернулась к Джейн, оставив свое поведенье и манеры своих родных на потребу злым языкам сестер Бингли и г-на Дарси; последнего, впрочем, так и не удалось принудить к порицанью Элизабет, невзирая на все остроты юной г-жи Бингли касательно
День миновал манером, сходным с днем накануне. Г-жа Хёрст и юная г-жа Бингли несколько часов провели у постели болящей, каковая, хоть и медленно, поправлялась; вечером же Элизабет присоединилась к собранью в гостиной. Карточный столик, впрочем, не возник. Г-н Дарси писал, а юная г-жа Бингли, сидя подле него, наблюдала за продвиженьем его письма и то и дело взывала к его вниманью, передавая посланья его сестре. Г-н Хёрст и г-н Бингли составили партию в пикет, а г-жа Хёрст наблюдала за их игрою.
Элизабет углубилась в рукоделье и удовлетворительным образом развлекалась, наблюдая за тем, что происходило меж Дарси и его соседкою. Беспрестанные похвалы дамы касательно его почерка, ровности строк или длины письма в сочетании с решительным безразличьем, кое встречало сии комплименты, образовывали любопытный диалог и совершенно гармонировали с мненьем Элизабет относительно обоих.
— Как обрадуется такому письму юная госпожа Дарси! Г-н Дарси не отвечал.
— Вы необычайно быстро пишете.
— Вы ошибаетесь. Я пишу довольно неторопливо.
— Сколько писем вам, должно быть, приходится писать за год! Да еще деловая корреспонденция! Сколь сие, вероятно, скучно!
— Стало быть, возблагодарим судьбу за то, что они — мой удел, но не ваш.
— Прошу вас, передайте сестре, что я жажду с нею увидеться.
— По вашей просьбе я ей уже сие сообщил.
— Боюсь, вам не нравится ваше перо. Позвольте его заточить. Я замечательно точу перья.
— Благодарю вас, я всегда точу себе перья сам.
— Как вы умудряетесь писать столь ровно?
Нет ответа.
— Передайте сестре, как я рада узнать, что ее обученье игре на арфе продвигается, и, прошу вас, скажите ей, что я просто в восторге от ее восхитительного узора для столешницы — на мой взгляд, он бесконечно превосходит тот, что придумала юная госпожа Грэнтли.
— Вы дозволите передать ваши восторги в следующем письме? Ныне у меня не осталось места, чтобы отдать им должное.
— Ах, сие совершенно не важно. Мы с нею увидимся в январе. Неужто вы всякий раз пишете ей столь очаровательные длинные письма, господин Дарси?
— Обыкновенно они длинны, однако не мне судить, очаровательны ли.
— По моему убежденью, человек, способный написать длинное письмо, не может писать дурно.
— Сие не сойдет за комплимент Дарси, Кэролайн, — заметил ее брат, — поскольку он
— Мой стиль письма немало отличен от вашего.
— О! — вскричала юная г-жа Бингли. — Чарлз пишет с небрежностью несказанной. Половину слов пропускает, а остальную марает кляксами.
— У меня мысли текут так быстро, что я не успеваю их выразить — и посему письма мои временами вовсе не сообщают адресатам никаких мыслей.
— Ваше самоуничиженье, господин Бингли, — сказала Элизабет, — обезоруживает упрек.
— Нет ничего обманчивее, — молвил Дарси, — личины самоуничиженья. Чаще всего сие лишь небрежность мненья, а порою — окольное чванство.
— И которым из двух вы назовете
— Окольным чванством — в действительности вы поистине гордитесь недостатками своего письма, ибо полагаете их следствием умственной резвости и пренебреженья к форме, каковые почитаете если не выдающимися, то, во всяком случае, крайне интересными. Уменье делать что бы то ни было с быстротою зачастую восхваляемо обладателем сего качества, кой нередко закрывает глаза на недостатки исполненья. Когда нынче утром вы сказали г-же Беннет, что, если вознамеритесь уехать, свершите сие через пять минут, вы желали высказать себе панегирик, комплимент — хотя что такого похвального в опрометчивости, коя оставляет незавершенными необходимейшие дела и не может явиться достоинством — ни вашим, ни кого угодно?
— Нет уж! — вскричал Бингли. — Под вечер помнить все глупости, изреченные с утра, — это чересчур. И все же, честное слово, я полагал, что сказал правду, и верю в нее теперь. Посему я хотя бы не прикидывался излишне опрометчивым, исключительно дабы выгодно покрасоваться перед дамами.
