На это замечание я не тотчас нашелся что ответить. Дело в том, что на рассуждения такого лаконичного свойства отвечать вообще практически невозможно. Мне даже известен случай, когда одно трехмесячное обозрение растерялось от единого слова: «Вранье!» Вот почему я не стыжусь признать, что тут же обратился за помощью к мистеру Накойчерту.
– Накойчерт, – сказал я, – что с тобой? Ты разве не слышишь, этот господин сказал «Кхе!»? – С этими словами я строго взглянул на своего друга, ибо, признаюсь, я вконец растерялся, а когда растеряешься, приходится хмурить брови и принимать суровый вид, чтобы не выглядеть совсем дураком.
– Накойчерт, – заметил я (это прозвучало как ругательство, хоть, смею вас заверить, у меня этого и в мыслях не было). – Накойчерт, – проговорил я, – этот господин говорит «Кхе!»
Я не собираюсь утверждать, что слова мои отличались глубоким смыслом, но впечатление от наших речей, как я замечаю, далеко не всегда пропорционально их смыслу в наших глазах. Швырни я в мистера Накойчерта пексановскую бомбу[658] или обрушь я на его голову «Поэтов и поэзию Америки»[659], он и тогда не был бы так огорошен, как услышав эти простые слова: «Накойчерт – что с тобой? – ты разве не слышишь – этот господин сказал „Кхе!“.
– Не может быть, – прошептал он, меняясь, в лице, словно пират, завидевший, что их настигает военный корабль. – Ты уверен, что он именно так и сказал? Что же, я, видно, попался – не праздновать же мне теперь труса. Остается одно – кхе!
Услышав это, пожилой господин просветлел – бог знает, почему. Он покинул свое укромное местечко у стены, подковылял, любезно улыбаясь, к Накойчерту, схватил его за руку и сердечно потряс ее, – глядя все это время ему прямо в лицо с выражением самой искренней и нелицеприятной благосклонности.
– Накойчерт, я совершенно уверен, что вы выиграете, Накойчерт, – проговорил он с самой открытой улыбкой, – но все же надо произвести опыт. Пустая проформа, знаете ли…
– Кхе, – отвечал мой приятель, снимая с глубоким вздохом свой сюртук, повязываясь по талии носовым платком, опуская концы губ и подымая очи к небесам, отчего лицо его приняло самое невероятное выражение, – кхе! – И, помолчав, он снова промолвил: «кхе!» – другого слова я так от него больше и не услышал. – Ага, – подумал я, не высказывая, впрочем, своих мыслей вслух, – Тоби Накойчерт молчит – такого еще не бывало! Это, несомненно, следствие его прежней болтливости. Одна крайность влечет за собой другую. Интересно, помнит ли он, как ловко он меня допрашивал в тот день, когда я прочел ему свое последнее наставление? Во всяком случае, от трансцендентализма он теперь излечился.
– Кхе, – отвечал тут Тоби, словно читая мои мысли, с видом задумчивым и покорным.
Тут пожилой господин взял его под руку и отвел в глубь моста, подальше от калитки.
– Любезный друг, – сказал он, – для меня дело чести предоставить вам нужный разбег. Подождите здесь, пока я не займу своего места у калитки, откуда мне будет видно, насколько изящно и трансцендентально вы возьмете этот барьер, – и не забудьте про курбет в воздухе. Конечно, все это пустая проформа… Я сосчитаю «раз, два, три – пошли». При слове «пошли» бегите, по никак не раньше. – Затем он занял свою позицию у калитки, минутку помолчал, словно в глубоком раздумье, а затем взглянул вверх и, как мне показалось, легонько усмехнулся. Потом потуже затянул свой фартук, потом пристально посмотрел на Тоби Накойчерта и, наконец, произнес условный сигнал:
– Раз, два, три – пошли!
На слове «пошли», не раньше и не позже, мой бедный друг сорвался в галоп. Калитка была не так высока, как стиль мистера Лорда[660], но и не так низка, как стиль его критиков. В целом я был совершенно уверен, что он без труда ее перепрыгнет. А если нет? – вот именно, в том-то и дело, – что, если нет? – По какому праву, – сказал я про себя, – этот господин заставляет других прыгать? Да кто он такой, этот старикашка? Предложи он мне прыгнуть, я ни за что не стану – это уж точно, плевать мне на этого старого черта. Как я уже сказал, мост был крытый, в виде такой нелепой галереи, и все слова отдавались в нем пренеприятнейшим эхом, – обстоятельство, которое я особо отметил, произнеся последние два слова.
