Лодка плавно скользит по воде, легко покачиваясь на волнах. Качка небольшая, но Глеба от нее все же поташнивает. По берегам громоздятся серые глыбы гранитных скал. Глеб хочет посмотреть, нет ли впереди препятствий, но видит только белое полотно паруса. Глеб сменяет галс, но парус, как и прежде, закрывает все поле зрения. Сквозь парусину просвечивает размытое пятно ослепительно яркого солнца. Глеб жмурится, чтобы сфокусировать изображение, и видит, что перед ним вовсе не парус, а потолок, под которым горит яркая матовая лампа. Его слегка тошнит. Он опускает взгляд и видит Катю в белом халате. Она широко улыбается. Глеб улыбается в ответ.
— Глеб! — радостно вскрикивает она. — Наконец-то! Как ты себя чувствуешь?
— Отлично, — отвечает он, с трудом шевеля губами. — Только что видел себя на Днепре. На лодке… Под парусом…
— К лету поднимешься — поплаваем на лодке. Под парусом…
Катин голос дрожит, она отворачивается. Входит озабоченный Дмитрий Павлович.
— Услышал вашу беседу и решил заглянуть на минуту. Как дела, Глеб Николаевич?
— Отлично. Что со мной, доктор?..
— Все хорошо. Мы Вас прооперировали, — скороговоркой отвечает врач.
У Глеба нет сил продолжать разговор, и он закрывает глаза.
— Катя, оставим его. Он устал, пусть поспит, — слышит он голос врача.
На Глеба неудержимо наползает сон. Он слышит, как Катя с доктором выходят из палаты. Но что-то ему мешает до конца погрузиться в сон. Это тихий разговор, доносящийся из коридора.
— Дмитрий Павлович, неужели ничего нельзя сделать? — сокрушенно говорит Катя.
— К сожалению. Внутренние органы сплошь метастазированы. Обещаю сделать все, что можем. Скажу откровенно: спасти его может только чудо. Но чудес, Вы знаете…
Сердце Глеба вздрагивает, и сон отскакивает. Все ясно. Его дни сочтены. Надежда только на чудо. Но… откуда ему взяться, этому чуду?.. Быть может, помог бы талисман Собьеского… Но… он, к сожалению, покоится на дне реки. Зачем, зачем он выбросил его? Какой глупец! Он всегда спешил с принятием решений, даже очень важных. Теперь можно только сожалеть, время вспять не повернешь. Но скорее всего, действие шумерского кулона — это туфта. Да, да, несомненно, туфта! Собьеский, помнится, говорил: «Алмаз начнет на Вас работать лишь после того, как Вы признаете его своим, после чего Вы уже не сможете его ни продать, ни передать кому-то другому, ни выбросить». А ведь он выбросил! Что уж тут думать — чушь это несусветная. А все же… если бы кулон был при нем, у него сейчас была бы надежда. Хоть и призрачная, но надежда. Однако…
Сон одолевает Глеба, и он проваливается во всепоглощающую бездну.
Катя протирала лицо мужа влажной салфеткой, и в это время он открыл глаза и улыбнулся.
— Катюша… — прошептал он.
— Боже мой, Глеб! Наконец-то! Радость ты моя! Ты три дня метался в бреду. Боялась за тебя…
— Попить бы…
Катя поднесла к его рту прозрачную бутылочку с трубочкой и сдавила с боков. Глеб сделал несколько глотков.
— Спасибо, Катенька. Мне легче. Говорю без усилий.
— Слава Богу. Сейчас позову Дмитрия Павловича. Он просил это сделать, когда ты придешь в себя.
Она вышла и вскоре вернулась с врачом. Тот присел на край кровати и задал дежурный вопрос:
— Как себя чувствуете, Глеб Николаевич?
— Да вроде бы лучше. Вот — говорю без напряжения.
— Вижу.
Привычно взяв Глеба за руку, он проверил пульс. Достал из кармана тонометр, измерил артериальное давление. Затем откинул одеяло и отодрал пластырь, закрывающий послеоперационный разрез.
— Что ж, заживление идет неплохо. Сейчас пришлю сестричку, она вам заклеит рану и поставит капельницу. Поспите еще немного. Дальше — по результатам. Главное — держаться петухом.
Врач вышел, а Глеб с горечью подумал: «Зря, братец, комедию ломаешь. Петухом — это, конечно, хорошо. Но толку-то? Я ведь знаю, что безнадежен. И никакими химиотерапиями мучить себя не позволю. Конец-то предрешен.»
— Глебушка, попей бульончика из курочки. Горяченький еще. В термосе принесла.
Катя приподняла подушку и поднесла ко рту чашку.
— Спасибо, Катенька. Я сам попью.
Глеб маленькими глоточками хлебал бульон, а Катя рассказывала:
— Юра Захарченко хочет прийти, но я сказала, что еще рано. Ты так горел, метался в бреду. Тебе ставили капельницы одну за другой. Еле сбили температуру. А ты все говорил о каком-то старом поляке, рассказывал, как он подарил тебе кулон с бриллиантом. Сказал, что это твой оберег и только он может тебе помочь. Я думала, это полный бред, но ты так настойчиво просил принести его, что я позавчера открыла твой секретер, как ты сказал, а там — и вправду этот кулон! Я надела его тебе на шею…
