Николай несся следом, держа наготове ту самую «серьезную», но сейчас казавшуюся столь бесполезной отвертку. Привлеченные отчаянным оглушительным визгом раненого кабана, тревожными криками перепуганных мужчин и воплями ликующих мальчишек, из квартир повыскакивали люди, и каждый пытался помочь, кто чем мог: кто включившись в погоню, кто перекрывая выход на улицу, кто бесполезным советом, а кто суматошными причитаниями. В конце концов, дородный сосед с первого этажа, тоже милиционер — лейтенант Шура Вайндрук, навалился на кабана всем своим грузным пятипудовым телом, и тот, обессилевший от беготни, крика и потери крови, рухнул под его тяжестью на бок, не переставая противно и оглушительно визжать. Раскрасневшиеся и запыхавшиеся, подбежали дядя Гриша с Николаем и стали помогать Шуре, прижимая кабана к земле тяжестью своих тел.
— Держите, держите его крепче! Я сейчас — дорежу его, — вопил Николай, боясь ослабить свои усилия.
— Давайте! Скорее! Я его надежно держу! — орал Шура, усевшись на круп отбивающегося кабана.
— Ну! Ну! Коля! — кричал дядя Гриша хриплым голосом, оседлав кабана со стороны головы. — Скоренько! Пока у нас с Шуриком еще силы есть, чтобы держать этого дьявола!
Николай вскочил, опустился перед кабаном на одно колено, выбирая удобную позицию для нанесения удара, и, приподняв кабану левую переднюю лапу, занес свое оружие.
Соседи уже успели образовать вокруг кабана плотное кольцо и наперебой давали советы.
— Резко! Резко бей! — кричал дед Ермолай из второго подъезда, нервно теребя свои пышные шевченковские усы.
— Давай! Давай! — орала круглолицая крановщица тетя Настя Карлюк, возвращавшаяся со смены.
Бойко вприпрыжку приковыляла даже хромая тетя Бася из дома, что напротив нашего.
— Уберите детей! Дети! Григорий Исаакович! Дети смотрят! Дети, убирайтесь отсюда немедленно! Слышите, дети! — истерически стенала она. Но на ее крики никто никак не реагировал.
— Коля! Да бей же! Бей, туды твою в корень! — крикнул дядя Гриша, сплевывая на снег кровавую слюну.
Наконец Николай, видимо, сочтя что момент для нанесения удара наступил, вогнал кабану пику под левую лапу по самую рукоять. Кабан отчаянно взвизгнул, подбросив сидевших на нем Шуру и дядю Гришу, но они цепко держались, уцепившись один за хвост и заднюю ногу, другой за голову и приподнятую вверх переднюю лапу. А Николай принялся неистово вращать своим оружием у кабана внутри.
— Что ты делаешь! Изверг! Да еще при детях! — кричала Бася в истерике.
А кабан отчаянно взвизгнул и стал все слабее дергаться, все тише кричать и постепенно затих. Тогда Шура, Николай и дядя Гриша встали, наконец, на ноги и, посмотрев друг на друга, начали истерически хохотать. Их одежда, руки и лица были сплошь измазаны кабаньей кровью вперемешку с грязью и еще Бог знает с чем.
— Рану! Рану заткните чем-нибудь! Чтобы кровь потом собрать! — настоятельно советовал Леня Петрушевич — часовой мастер из сорок второй квартиры.
Дядя Гриша тыльной стороной ладони утер пот с горячего лба и то ли в шутку, то ли всерьез полушепотом изрек:
— Слушай, Леня! Шел бы ты… к ййй… …Евгеньи Марковне!
Юлий Гарбузов
5 июня 2006 года, четверг
Харьков, Украина
Мерно погромыхивая на стыках, электричка весело мчала нас к месту практики — на ампировский полигон. Ольшевский и Минченко резались в карты, а я молча смотрел на проплывающие за окном луга, перемежающиеся с небольшими лесами, поля, речки, болота. Смотрел на буйство яркой зелени в теплых лучах утреннего июньского солнца и мечтал. Мне не терпелось приступить к инженерной практике и сразу же сделать что-нибудь этакое выдающееся — такое, что заставило бы заговорить обо мне ведущих специалистов не только на кафедре Ампирова, но и на факультете, и в ученых кругах института, а то и за его пределами. Но что, что такое можно сделать в принципе? Действительно, что? После нескольких минут эйфорических размышлений до моего сознания наконец-то дошло, что все, о чем я мечтаю — не что иное, как чистейшей воды маниловщина. Однако желание творить науку никак не пропало.
По тому, как пассажиры нашего вагона стали готовиться к выходу, я понял, что мы, наконец, подъезжаем к пункту назначения. Мои напарники тоже это сообразили. Ольшевский собрал карты, а Минченко поднялся с места и начал снимать с полки наши вещи.
Поезд остановился у высокой платформы, и мы вышли из вагона, с трудом разминая затекшие ноги.
— Куда теперь? — спросил никогда не унывающий Шурик Ольшевский.
— Это Миня знает, — сказал я, кивнув в сторону Минченко.
— Держись Мини — никогда не пропадешь, — с деланной гордостью подтвердил Минченко, легонько постучав себя по груди ладошкой.
Он повел нас сначала по пыльной грунтовой дороге, а потом свернул на узкую тропинку, ведущую в лес.
— Миня, твоя девичья фамилия — Сусанин? — неудачно сострил я.
