В это время в помещение вошел Кухтин с молоком в баночке и беленькой тряпочкой. Прохоров окунул ее в молоко и поднес к носу волчонка. Тот запыхтел, завертел мордочкой, схватил тряпочку губами и жадно зачмокал. Все дружно заулыбались.
— Ишь ты! Ишь, как чмокает! Изголодался-то как, бедняжка, — лицо Прохорова просияло радостной, почти детской улыбкой.
— Ну, что ж, посмотрим, как это у Вас получится, товарищ Прохоров. А пока что службу нести надо. Рядовой Кухтин!
— Я, товарищ старший лейтенант!
— Две минуты одеться! Пойдем посты проверять.
— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант!
***
Часам к десяти утра пурга почти совсем утихла. А к обеду уже ярко светило горное солнце на сине-голубом небе. На заставе только и говорили, что о волчонке, которого Прохоров собрался приручить. Мнения были разные, но большинство считало, что если он вырастет среди людей на положении собаки, то ничем от собаки и отличаться не будет. Не волчья же стая его воспитает, а люди, которые и кормить, и в меру ласкать будут. Откуда тогда у него дурным манерам взяться?
Заскрипели ворота, и на территорию заставы, с хрустом шагая по морозному снегу, вошел, ведя за собой на веревке навьюченного осла, старый тунгус Ингур. Каждый шаг вздымал клубами снежную пыль, которая отблескивала в лучах яркого солнца всеми цветами радуги.
Впрочем, тунгус он был, монгол, уйгур, китаец или кто еще — не знал никто, да и не спрашивал. Лицо его обрамляла меховая оторочка теплого башлыка специфического покроя. Короткий медвежий полушубок мехом наружу и теплые до колен унты из волчьей шкуры выдавали в нем местного человека. Ингур на заставе правил и за чернорабочего, и за истопника, и за посыльного, и еще Бог знает за кого. Все любили старого Ингура за его природную доброту, за мастеровитость, деловитость и неутомимое трудолюбие. Но главное — за знание тайги и вообще всего таежного.
— Там у Орел-каменя волка кто завалил? — не поднимая головы, спросил Ингур. — Шкуру сдирать надо. Пригодится как-нибудь кому-то.
— Это старшина Прохоров, — ответил Кухтин. — Сейчас возьму нож и пойду за шкурой.
— Подожди, молодой, сама не ходи. Не умеешь еще, испортишь малость. Шкура пропадай. Жалко — кого-то в мороз-пурга согреть может. Вместе пойдем.
— Да что там уметь — я дома кроликов с детства обдирал.
— То кролик, а то волка. И еще. Начальник спросить надо, тогда пойдем.
Кухтин побежал за разрешением к Крамаруку, а Ингур стал развьючивать осла и таскать мешки в помещение. В это время к нему подошел Прохоров с волчонком за пазухой. Тот вертелся во все стороны, смешно фыркал и облизывался после недавнего кормления.
Увидев волчонка, Ингур поставил на снег мешок.
— Зачем волка сюда принес? Зачем зря зверя мучить?
— А я его не мучаю. А кто попробует, тот и по шее схлопотать может.
— Тогда зачем волка принес? Что делать будешь? Шкура не годись, мясо не годись. Зачем зверя брал?
— А я его как пса воспитаю, будет по ночам заставу стеречь. Волки в сарай не полезут.
Ингур присел на мешок.
— Не молод, Прохор, а как мальчик говоришь. Убей немедля или давай я убью! Нельзя волка с людьми держать! Это не домашний пес, это лесной зверь. Ему тайга надо.
— Да вокруг нас-то что, не тайга, что ли?
— Зверя должен вольный тайга ходить. Здесь волк — беда много будет.
— Это еще что за чепуха?
— Сам чепуха говоришь, Прохор! Не молод уже, дети есть, а простая вещь — не знаешь. Человек — дух очага, огня, крыши, понимая?
— Да чего же тут не понять?
— А того, что собака, кошка, ишак, конь, баран, коза, корова — тоже дух очага и огонь… Теперь понимая?
— А вот теперь, Ингур, я уже совсем ни хера не понимаю!
— Ай-ай-ай, Прохор! Школа ходил, учился шибко, всю науку изучил, а простая вещь не понимай. И браниться нехорошо — тайга не любит, накажет тебя.
— Да ты толком говори, Ингур, чтобы все понимали.
— Я толком сказал. Что с человеком — духи очага. А волк, сохатый, белка, медведь, змей, рысь — все духи леса. Тайга, значит. Они боятся огня, боятся человека и живут своей лесной жизнью. Не такой, как духи очага, понял? Дружить не могут. Даже если печка сложить из камни, что в речка лежат, — гореть не будет. Или плохо гореть, дымить-чадить будет. Разбирать придется. А если из камни, что на вершина скала лежат много-много лет, — хорошо гореть будет. Ясно? Потому, что речные камни — духи вода, а те, что на солнце лежали, — духи солнца, огня и очага, значит. Духи очага с лесными и водяными дружить не могут. Ясно?
— Это почему не могут? — спросил Кухтин, радуясь, что ему разрешили пойти со старым Ингуром с волка шкуру содрать.
— Глупая ты, Кухтина! Не могут — и все. Родились по-другому. Теперя понял?
— Нет. Как это можно понять, родились по-другому?
— А так, глупая твоя башка, что ты не хочешь понять. Волка можно заставить трава кушать? А козу — кости грызть?
— Нет, конечно.
— Тогда как можно заставить, чтобы дух очага и дух тайга дружили? Чтоб жили вместе? Заставишь — много хлопоты да беда будет. Они боятся человека. Ясно? Это как волк трава не ест.
