8 В феврале 1894 г. Толстой пытался написать Рихтеру письмо, которое осталось неоконченным. Сохранившееся начало письма см. т. 67. О письме Рихтеру Толстой писал Д. А. Хилкову в письме от 5 марта 1894 г.: «Я хотел ему написать письмо, чтобы указать ему всю неблаговидность его роли и усовестить его, но как начну писать ему, так начинаю ругаться. Так до сих пор не мог достаточно успокоиться, чтоб написать ему» (см. т. 67).
На это письмо Чертков отвечал письмами от 1 и 3 марта. В первом из этих писем он сообщал, что задумал книгу об отнятии детей Хилковых, рукопись которой предполагает прежде всего послать государю, и лишь в случае отказа в возвращении детей Хилковым, печатать ее за границей. Далее он писал: «Мне очень нравится мысль писем ваших к Р[ихтеру] и Бур[ову]. Но конечно всё зависит от их тона и потому, не видавши их, не могу быть уверенным, следует ли их посылать. В письме к Бурову имейте в виду то обстоятельство, что пока Изюмченко еще не выпущен, Бурову лучше не знать, что Дрожжин был со мной в письменных сношениях, так как производились они через Изюмченко, и ему может ужасно достаться». В письме от 3 марта Чертков писал: «Пока скажу, что, если не считать несколько сухой общий тон всех обличений, который вполне уравновесился бы мягким, любовным тоном послесловия, то собственно положительно дурного по существу там очень мало, и чт`o есть — так очевидно несправедливо и недобро, что легко будет ясно и категорично поправить это несколькими словами признания и раскаяния в послесловии. Пока посылаю вам выписку пропущенного вами места из черновых этой книги, представляющую, как мне кажется, самый верный и желательный тон для послесловия. Достаточно эту мысль немного определеннее и ярче развить, прибавив к этому оговорку, поправляющую или, вернее, пополняющую несколько определенных несправедливых утверждений, которые я вам отыщу в книге, и будет, как мне кажется, сделано всё, чт`o нужно и очень, очень нужно».
Давно ужъ получилъ ваше письмо, дорогой другъ В[ладиміръ] Г[ригорьевичъ], и давно бы надо было отвтить, да все некогда и все я слабъ. Отвчу по порядку: мысли ваши о самовоспитаніи я тогда же прочелъ и ничто въ нихъ не остановило меня ни въ смысл несогласія съ ними, ни въ томъ, — чтобы что-либо особенно поразило меня.1 —
2Мы съ Машей думаемъ о томъ, кого бы пригласить къ вамъ, и она мн говорила про одну двушку, фельдшерицу, кот[орую] и я видлъ, и кот[орая] мн нравится: молодая, бодрая и серьезная (кажется), но до сихъ поръ Маша не нашла ее.3 Я нынче подтвержу ей. Всей душой сочувствую вамъ, т. е. вамъ обоимъ, вамъ и А[нн] К[онстантиновне] — въ томъ, что тло съ своими недугами давитъ васъ и лишаетъ — по временамъ только я увренъ — законной радости жизни. Очень хочется посмотрть на вашу жизнь и вмст съ вами понести и тяжесть и радость ея. Я не отчаиваюсь пріхать къ вамъ. Наши — Таня съ Левой, кот[орый] все мечется, дутъ назадъ изъ Парижа. Должно быть, будутъ здсь около 20-го и тогда, если ничто не помшаетъ и буду живъ, постараюсь създить къ вамъ.
Очень я нынче плохъ. Нтъ мыслей, нтъ желаній. Есть одна усталость и хочется заснуть, уйти отъ жизни, отъ себя. Такъ что не я васъ буду бодрить своимъ письмомъ, а буду на васъ нагонять унылость. Такъ много въ себ испорченнаго, что хочется бросить неудавшееся и испорченное и все начать сначала, разумется ужъ не въ этой жизни, гд все изгажено, а въ другой. — Впрочемъ иногда унылость дйствуетъ не заразительно, а обратно. Надюсь и желаю такъ же подйствовать на васъ.
Будете ли переводить Тулонъ и присылать ли его вамъ?
Прощайте пока; крпко жму вамъ руку и А[нн] К[онстантиновн], и Емельяну,4 и Кутелевой5 и Иванову.6
Л. Толстой.
Публикуется впервые. На подлиннике надпись черным карандашом рукой Черткова: «М. 17 мар. 94 № 361», на основании которой и датируется письмо.
Толстой отвечает на письма Черткова от 1 и 3 марта. В первом из этих писем Чертков писал, что хорошо было бы, если бы он мог повидаться с Толстым в связи с книгой о деле Хилкова, которую решил написать, и другими очередными делами, но не может уехать из-за болезни А. К. Чертковой, и спрашивал: «Почему бы вам не приехать с Марьей Львовной?» Во втором письме он писал: «Вы ничего не упомянули о моей заметке «О самовоспитании». Оттого ли, что вы нашли, что она не стоит того? Во всяком случае, пожалуйста, скажите, потому что, как я вам писал, предмет этот неотступно и совершенно непроизвольно занимает мои мысли и разрабатывается ими. — Галя всё больна и слаба и истощается этим».