Как истинная американка, Джемайма назвала детей Джек и Жаклин – в честь президента Кеннеди и его знаменитой супруги, иконы стиля шестидесятых. Джемми с трудом приходила в себя после родов, и это было связано не с состоянием ее здоровья, а с душевными переживаниями. У нее был плохой аппетит, ныла грудь, гноился шов от кесарева сечения, но больше всего терзал ужас неизвестности, страх за судьбу Дэвида. Она жалела время на бесполезный сон и старалась без передышки занимать свой разум делами. Джемайма дни напролет корпела над книгами по юриспруденции и засыпала, уронив на них утомленную голову. Когда-нибудь она непременно станет прекрасной матерью, самой лучшей, как была лучшей во всем, но пока не могла заботиться о детях. Ее голова в данный момент была занята только процессом над Дэвидом. И здесь помощь сестры оказалась как нельзя более кстати. Из Лауры вышла идеальная нянька, ведь она не знала усталости и неотлучно находилась при детях. Джек и Джекки не боялись тети, несмотря на то, что она нежить. Близнецы трогательно тянули к Лауре пухлые пальчики, брали бутылочки со смесью и спокойно засыпали у нее на руках. Лаура умела убаюкать малышей, как никто другой. Она испытывала к племянникам нежную привязанность, но с сожалением сознавала, что не оставит следа в их жизни. Семейное счастье было для Джемми, а для нее – вечность.
Накануне начала серии заседаний Дэвид и Джемайма в последний раз позволили себе пообедать в кафе. Они благоразумно договорились, что с началом судебного процесса перестанут показываться вместе на людях, дабы не порождать сплетни. Дэвид и Джемайма расположились в дальнем углу маленького кафетерия, скрываясь от докучливого внимания. Издали они могли показаться беспечной парой, которая не задумывается о завтрашнем дне: взволнованная девушка и молодой мужчина со смутной улыбкой. Правда была в том, что они, думая друг о друге, но только не о любви, жили одним днем, как неразумно влюбленные, но при этом не могли не всматриваться в свое урезанное, окровавленное будущее. Одну неловкую минуту Джемми и Дэвид сидели неподвижно и отчужденно, не решаясь соприкоснуться всепонимающими взглядами. Но постепенно боязливое сопротивление между ними было сломлено, и они посмотрели друг на друга одновременно, как по команде, с одинаково виноватым видом. Дэвиду вдруг стало невыносимо жаль Джемайму, которая изо всех сил старается притворяться, что ничего не происходит, словно мир принадлежит им, а время подчинено их желаниям и вовсе не грозит стать непреодолимым препятствием.
– Может быть, тебе еще не поздно отказаться от этого дела, Джемма? – сказал Дэвид, побуждаемый своим внутренним благородством – грубо отрицаемым, но существующим. – Ты только погубишь свою блестящую карьеру, связавшись со мной. И прекрасно понимаешь, что это дело бесперспективно для тебя и меня.
Взгляд Джемаймы, исполненный сознания своей ответственности, обратился к Дэвиду с недоумением, не отпуская из-под влияния ее неотступной любви.
– О чем ты говоришь? – возмутилась она с показной уверенностью, хотя золотой луч воодушевления погас в ее глазах. – Мы выиграем, вот увидишь.
– Я так не думаю, – ответил Дэвид с тихой непроходящей тоской, которая относилась к Джемайме и ко всему, что та олицетворяла собой – свет, свободу и жизнь. – Исход дела предрешен, все верят в то, что я виновен, и жаждут моей крови.
Над Дэвидом довлел сложный выбор – рассказать ли сейчас Джемайме всю невозможную правду или похоронить признания вместе с собой, оставив ее в неведении вместе со слепой любовью. Одну женщину он убил, потому что любил, а другую полюбил после того, как чуть не убил. Дэвид поднял истомленный взгляд и выдал с суровой, нещадной обреченностью:
– Я хочу рассказать тебе о Тессе…
Джемайма встрепенулась и немедленно запечатала ему уста мягкой рукой, давая понять, что не хочет ничего слышать.
– Нет, Дэвид, – пылко возразила она, оборвав его речь и запутав размышления. – Это уже не имеет значения. Ничто не имеет значения, когда у тебя грозят отнять будущее и саму жизнь.
Дэвид замолчал, оставив невысказанные признания и непринятое раскаяние на милость Джемаймы. Он только осмелился отнять ее ладонь от своих губ, благодарно прижавшись к ней поцелуем.
