Лысый юркнул сквозь толпу и побежал вдоль улицы пригибаясь. Сзади гулко топали ноги настигающих парней. Вдруг он присел, и в воздухе что-то блеснуло.
— Наган!
Парни бросились врассыпную, прячась за деревья, прижимаясь к хатам. Командировочный сидел на корточках, наверное целясь в кого-нибудь из них. Была такая темнота, что ничего нельзя было разглядеть. Парни съежились, ожидая выстрела. Там, где очерчивалась фигура человека на дороге, послышались сморкание, возня.
— Да что же это такое! Есть тут живая душа?
Ему не ответили.
— Ребята! — позвал командировочный жалобно, но и на этот раз никто не отозвался. Выругавшись, он продолжал шарить по земле рукою. В другой держал на весу портфель.
— Что же это такое? Куда они запропастились? Ребята, слышите? Подойдите кто-нибудь.
— Что случилось? — спросил Захар.
— Очки потерял.
Парни хихикнули.
— Ей-богу, потерял. Помогите найти. Ничего не вижу…
Командировочный на самом деле выглядел беспомощным, ощупывал придорожный бурьян, как слепой. Боясь подвоха, парни осторожно подошли к нему, нашли очки и растолковали, как пройти к хате, где он квартировал.
— Мир, ребята? — сказал очкастый на прощанье, расчувствовавшись.
— Ладно, ладно, проваливай… Ка-ва-лер, — сказал Захар насмешливо, но беззлобно.
…Подходя к дому, Варвара еще издали заметила возле стога высокую фигуру.
— Вот ты где! А я все вязы свернула, тебя выглядывая, — сказала она, недовольная опозданием Саши. — Чего насупился?
— Знаешь что… — парень взял Варвару за руку, жарко дохнул в лицо, хотел высказать наболевшее. Но Варвара обезоружила его своим невинным видом:
— Ох, устала я, намоталась за день со скотиной. Присядем. Хочешь раков, Сашенька? Сладкие. Вечером сварила. На, посмакчи!
Она развернула в подоле подмокший газетный сверток и сама первая принялась есть. Саша к ракам не притрагивался, смотрел сердито.
— Не пойму я тебя. Сфинкс какой-то! — Он откинулся на сено и поднял тоскующие глаза к звездному небу.
— Как ты говоришь интересно, Сашенька! Это верно, что ты пошел в пастухи, чтобы в институт готовиться? — Варвара осеклась, боясь обидеть Сашу. Она знала другое: паренек ушел в пастухи не по своей воле, а потому, что врачи велели больше находиться на свежем воздухе. Худой, бледнолицый, стеснительный— таким он помнился с детства. Чем только не болел: малярией, желтухой, золотухой, не говоря уже о кори, свинке и ветрянке, обычных болезнях детей. Он почему-то не любил молоко, борщ и мясо ел без хлеба, за что мать ему всегда выговаривала, вообще был привередлив, обидчив и получил прозвище маменькиного сынка. Не то что подраться на улице — курицу не мог зарезать и бледнел при виде крови от царапины. Боясь насмешек, он старался ни в чем не уступать своим сверстникам и однажды выпил целый стакан водки — залпом, будто уже не впервые. Пластом пролежал весь день на кровати, и никакие нашатыри и обливания не могли привести парня в чувство. От первой же папиросной затяжки закачался, хватаясь руками за воздух, и зевал, как рыба на суше.
Саша стыдился своей болезненности, и то, что Варвара по-иному объясняла его пастушечью судьбу, порадовало парня. Он сказал:
— Ладно. Пастухи тоже не последние люди.
— Какие же ты книжки читаешь, Сашенька?
— Всякие.
— И про любовь?
В голосе Варвары зазвучало озорное. В темноте женщину не было видно, смутно проглядывало лишь лицо да поблескивали белки глаз. Саша и тянулся к Варваре, и все в нем противилось этому.
— Сон я вчера видел, как в воду глядел, — сказал он вкрадчиво. — Хочешь послушать?
— Конечно. Положи мне на руку голову, так тебе удобней будет. Кого же ты видел?
— Тебя.
— Нет, правда?
— Будто выходишь вся в белом, гордая такая, и смеешься мне в лицо.
— Вот это неправда.
— Во сне чего не бывает. Ты слушай, не перебивай. Ехидно так смеешься и говоришь: «Мне интересно было побаловаться с нетронутым хлопчиком. А в мужья я себе найду».
Саша не увидел, почувствовал, как сильно побледнела Варвара.
— Ты чего дрожишь? Или сон в руку?
— Ой, сердце закололо, Сашенька. Подожди немного… Вот… Уже отлегло.
Парень поднялся, пошел к калитке. Варвара, недоумевая, потянулась за ним:
— Санечка, рассердился?
Парень даже не оглянулся, исчез, как в омуте, только скрипнула калитка да глухо застучали шаги, удаляясь. Обиженная женщина, шурша сухим сеном, поднялась, крикнула вдогонку:
— Нечего тогда ко мне ходить! — Прислушалась, не остановился ли Саша (нет, шаги по-прежнему удалялись), и еще обиженнее: — Ступай, ступай к длинноногой, она в тебя по уши влюблена!
А ночь надвинулась такая, что одному оставаться было невыносимо. Низкие звезды, распаренные духотой, оплыли и вяло мигали. Стыдливо шептались на речке камыши, стоя по колено в воде, и в кустах что-то шелестело, возилось, осторожно и таинственно, и сверчки на деревьях звенели и умолкали, словно прислушиваясь, словно чего-то выжидая… Саша брел по берегу реки, грудь распирало томление, и ноги, помимо его воли, заворачивали туда, где еще гомонила молодежь, совсем в другую сторону от дома.
