— Какой там ладно!.. После лежу в кровати, вся в ознобе, и думаю: зачем людей побила, такой грех на себя взяла? Бог с ними, пеструшками…
— Я пошел, Семеновна, — сказал Захар, раздавливая каблуком окурок. — Сторожуйте тут, смотрите в оба. Как бы воры снова не нагрянули.
— Иди, иди. Теперь они просто не отделаются. — И она шевельнула за плечом ружье.
Но вторая половина ночи прошла спокойно. Семеновна еще дежурила у амбаров, бодро на утреннем холодке прохаживаясь от угла к углу, когда на подводе подъехал Чоп, открыл кладовую и стал грузить бидоны. Тетка вызвалась помочь, но Чоп отмахнулся:
— Иди отдыхай. Устала небось за ночь.
— Я еще гожая. Пойду воров искать. Есть у меня один важный улик. Никуда не спрячутся, бисовы дети!
Чоп усмехнулся:
— Валяй, Семеновна. Свои улики востри на жуликов. — Он полез было на подводу, но Семеновна придержала его за полу пиджака. Чоп обернулся: — Чего тебе?
Семеновна пригнулась к той стороне полы, где на месте кармана торчала парусиновая подкладка.
— Зацепил, — недовольно сказал Чоп. — Ходил в сарай…
— Ишь ты, в сарай! А как же твой карман у меня очутился? — Семеновна разжала кулак, в котором был рваный лоскут сукна, точь-в-точь такой же, как на пиджаке. — Вот он, улик!
— Отстань, Семеновна! Не до тебя тут.
— Стой! — оголтело выкрикнула тетка, когда Чоп снова полез было на подводу. Пружинисто щелкнули курки. Парфен Иосифович даже поднял руки, но опомнился:
— Тише, Семеновна. Чего расшумелась? Люди бог знает что подумают.
— Следуй за мной!
— Куда?
— В правление.
— Да в чем я виноват?
— Срывал ночью сургучную печать в кладовой?
— Это не я, Сайкин.
— Ври, ври больше.
— Вот крест — не я! Сайкин уговорил поставить на хранение свой мед в кладовую. Боялся, что спекуляцию пришьют.
— Воры! И только подумать, такие почетные в хуторе люди. Эх, Парфен Иосифович, постеснялся бы седин.
— Убери свою пушку.
— Пойдем в правление. Живо! — Семеновна повела стволом, показывая на дорогу.
— Хватит мне того, что фрицы водили по всему хутору. Никуда я не пойду, нету в этом необходимости.
— Помню и твои военные операции… И то, как супостатов ко мне приводил.
— Приведешь, когда тебе дулом тычут в грудь.
— Оскорбил меня до глубины души. До гроба не забуду тебе этого! — Семеновна смахнула слезу, набежавшую при воспоминании о давней обиде. — А ведь мое сердце всегда лежало к тебе, Парфен. Может, из-за этого я поседухой осталась.
Чоп растерялся, замыкался, зашарил по карманам, достал носовой платок:
— На, утрись. Перед людьми неудобно. По ошибке попал я к твоей хате. Забили мне фрицы памороки, шел как на расстрел. А насчет того, что ты имела на меня какие-то виды, не знаю.
— Имела, имела.
— Отчего же вытурила, чуть кипятком не ошпарила? Это я хорошо помню.
— А за то, что назначил свидание поднарок.
— Так я же объяснил: хлопцы в Веселом задержали. Известно, какие у них там подвалы. Выпили крепко. Я рвусь из хаты, а они не пускают. Выбежал во двор, когда луна в зените. Двенадцать верст пеши отмерил, к тебе спешил.
— Опять врешь! У покойницы Ефросиньи ночь провел, а к утру ко мне заявился.
— Ей-богу, то я из Веселого так припозднился.
— Врешь, врешь! Она тебя, подлюка, чтоб ей в гробу перевернуться, хоть о покойниках плохое не говорят, зельем напоила. Ходил ты, как слепой.
— Гордая была, Семеновна, вот и осталась в девках.
— Тебя, дурака, любила, а ты, привороженный, никого, кроме Ефросиньи, не видел.
— Ничего себе любовь! Едва успел увернуться, а то бы на голове волосьев осталось, как у петуха перьев в ощипе.
— Жаль, что промазала. Знал бы, как по бабам шастать.
— Опять же, говорю тебе, хлопцы в Веселом задержали.
— Забрехался, совсем забрехался! — Семеновна презрительно скривила губы, словно Чоп сию минуту явился от Ефросиньи.
И вот уже сорок лет, где бы и когда бы они ни встретились, спорили об одном и том же, и с каждым годом обстоятельства несостоявшегося свидания обрастали новыми подробностями, а вовсе не тускнел и.
— Бог с тобой. — Семеновна опустила ружье, села на ступеньку, хотела было утереться носовым платком Чопа, но увидела, какой ом измятый и грязный, покачала головой: — Что же Варвара тебе не постирает утирку? Докатился, Парфен, докатился.
Все же она стерла со щек слезы и вернула деду носовой платок, вздохнула с привсхлипыванием:
— Отвела бы я тебя в правление, да не хочу перед смертью грех на душу брать.
— Ты бы мне, Семеновна, карман вернула, — робко попросил Чоп.
— Карман я тебе не верну. — Тетка потрясла ружьем. — Чтоб страх у тебя был, чтоб другой раз подумал прежде, чем на грязное дело идти! — И поглубже засунула лоскут в бездонные тайники своего плаща.
Но на этом неприятности для Чопа не закончились. Только он влез на передок и зашарил сзади себя в соломе, разыскивая кнут, как на дорогу выбежал Захар Наливайка и замахал руками.
— Чего тебе? — спросил недовольный Чоп, натягивая вожжи и останавливая лошадей.
— Подвезите, Парфен Иосифович.
— Не могу. Повозка перегружена.
— Пустыми бидонами? Плакаты нужно передать на ферму.
