— Чем тебя еще угощать? Пробуй мед. Занимаюсь потихоньку пчелками. Спокойно и полезно это дело.
Но Рубцов думал о своем.
— Ситуация в правлении была, я тебе скажу, не из легких, только меня с толку не собьешь. Нюх у меня собачий, и нос всегда держу по ветру. Вы мне тут хоть в стельку… чего ни плетите, а я знаю: главное сейчас кукуруза!
— Бородин тебе спасибо скажет. Выпей!
— Нелегкий он человек, этот Бородин, признаться тебе, — продолжал Рубцов. — Я не новичок в сельском хозяйстве. Но не могу понять, как человек может интересоваться одними свиньями, телятами, кукурузой! Записная книжка у него — настоящий молитвенник, куда он то и дело заглядывает. Представь, там даже записано, когда такая-то свинья на такой-то ферме должна опороситься! Ну и мне приходится копаться в бумажках, как жуку в навозе, зубрить до умопомрачения. Кошмары стали сниться. Недавно приплелось, будто меня на бюро обкома засыпают перекрестными вопросами и, если на какой не отвечу, то тут же мне гроб-могила. И кто же, думаешь, спрашивает? Бородин! «А сколько, Дмитрий Дмитриевич, подсосных поросят в колхозе „Среди вольных степей“? А какой сейчас средний привес у бычков на откорме?» Веришь, проснулся в холодном поту…
— Хе-хе-хе, допек он тебя, как я погляжу. — Сайкин отодвинул от себя тарелку, грузно навалился на стол. Лицо его покрылось испариной. — И мне, Дмитрий Дмитриевич, Бородин поперек дороги стоит. Всю жизнь стоит.
— Может, обомнется, — предположил Рубцов, не совсем понимая Сайкина. — Наверху меня спрашивали, я сказал: подождем, посмотрим.
— Ладно, где наша не пропадала, давай выпьем!
— Что с тобой, не пойму, Филипп Артемович! Пьяницей тебя я не знаю, всегда уважал за трезвость…
— Тоска какая-то нашла.
— Не нагоняй преждевременно страху. Ну все, Филипп Артемович, я поехал. Извини.
Сайкин не стал задерживать гостя, проводил до калитки и почти насильно оделил его банкой меда, завернутой в газету и перехваченной у горлышка лоскутом.
— Приезжай, всегда буду рад, а особливо по морозу, — сказал он на прощанье. — Зайца прибавилось. Говорят, перемахнул от соседей. У них там всю землю перепахали.
— На зайца обязательно приеду. Собирай побольше людей гаить.
Рубцов сунул банку с медом в портфель и полез в «газик», поджидавший его у ворот.
— Домой! — бодро крикнул он шоферу.
Филипп Артемович постоял возле стола, подумал и взял недопитую поллитровку, закупорил свернутой из газеты пробкой, сунул в карман. Из комнаты Елены слышалось ровное дыхание да пение сверчка в холодной печи. Вскоре Сайкин уже шагал по улицам и переулкам, через сады и огороды известной ему одному тропинкой на край хутора. В доме на отшибе светились окна. Филипп Артемович приник к стеклу, пытаясь осмотреть комнату сквозь кружевную занавеску, и в испуге отшатнулся. Долго стоял в нерешительности. Подкладкой фуражки вытер потную голову. Хотел было повернуть назад, но махнул рукой: была не была. Толкнул дверь.
У стола с закусками развалился на стуле Рубцов, и ворот его гимнастерки был расстегнут на все пуговицы. Похудевший портфель валялся на сундуке, а банка с медом стояла рядом с пузатым графином водки. На дне графина плавали корки лимона. Хозяйка суетилась у печи. Ее дочь Нюра, подперев голову рукой, с улыбкой слушала Рубцова, который рассказывал что-то смешное.
Бросив стряпать, охая и ахая, хозяйка бросилась навстречу гостю. Филипп Артемович присел на лавку: никак не мог снять тугой хромовый сапог, ерзая по заднику носком другого сапога.
— Принимай еще гостей, Анастасия, — сказал он с усмешкой.
Хозяйка завернула в половую тряпку неподдающийся сапог и с такой силой потащила на себя, что Филипп Артемович съехал с лавки и запрыгал на одной ноге.
— Здоровая же ты баба, это дело.
Рубцов умолк, прислушиваясь к голосам в сенях, и, когда Сайкин появился на пороге в тапочках на босу ногу, встал навстречу, радостно улыбаясь:
— Заходи, заходи, мы тут малость того…
— Ясно, — сказал Филипп Артемович, присаживаясь к столу. — У меня дома грамма не выпил, а у людей уже полштофа опорожнил. И про Бородина забыл.
— На полчасика забежал. У шофера скат спустил. Тут недалеко чинит. — Рубцов прислушался, но с улицы не доносилось никаких звуков, лишь что-то трещало, шкварилось в печи и остро пахло пережаренным салом.
— Мам, яичница пригорела! — крикнула, смеясь, Нюра и повернулась к Рубцову: — Так что же страусы?
— Страусы, значит, водятся в пустыне Сахаре и яйца кладут в песок…
Нюра хихикнула, вспомнив рассказ Захара о пушистых кроличьих яйцах.
— Видно, сладкое любят?
— Почему сладкое?
— Так ведь Сахара же. Сахару-песку там много, что ли?
— Эх, Нюра, сама ты, как сахар… — Под столом что-то произошло. Нюра вдруг вспыхнула, загремела табуреткой, отодвинулась от стола и одернула юбку.
— Говорите, да не заговаривайтесь. А то опять очки потеряете. Страус еще мне!
Рубцов захохотал:
— Шустрая, ну и шустрая девка!