В районной милиции усач шепнул Филиппу на ухо:
— Другому бы не сказал, а племяшке Отченашенко скажу. В Качалинской балке, у родника. Иди бери.
Озабоченный возвращался Филипп в хутор. Ночью, будто сатана его попутал, поехал на подводе в лес, осторожно подкрался к роднику, боясь засады. Усач не врал. Неподалеку между деревьев были расставлены ульи. Филипп пролежал в траве еще часа два, пока решился наконец подойти к ним. Справные были ульи — двойные, сосновые. О таких ульях Филипп мечтал всю жизнь, и вот они ничейные… Филипп накосил захваченным из дому серпом травы, подбросил лошадям, сам присел возле подводы, размышляя. Шумно дышали лошади, пережевывая траву, всплескивал родник, падая на дно балки, в кустах возился какой-то зверек. Поднялась полная луна. Под деревья легли синие тени, а поляну, на которой стояли ульи, заливал голубой свет. Филипп думал: домой или в колхоз? Домой или в колхоз? Так ничего и не придумал, прислонился к колесу и… заснул.
— Бандит! Бежим!
— Какой бандит? Дядя Филипп.
— А зачем он спит в лесу?
— Тс-с… проснулся.
Филипп вертел головой, пытаясь укрыть лицо от солнца. Ласковое, нежаркое, утреннее, оно словно играло с ним: ага, не спрячешься от меня… ага, не спрячешься. Он жевал губами, что-то бормотал и наконец проснулся. Услыхал голоса хуторских мальчишек. Вскочил на ноги. Ульи стояли целехонькие, а мальчишек след простыл…
— Мед у тебя, сосед, долото проглотишь! — нахваливал Чоп майский взяток. К тому времени пасека уже была лучшей в хуторе.
— На базаре с руками оторвут, — поддакивала Варвара, поглядывая на полный пятиведерный бочонок.
— Я сам думал съездить в город, — сказал Сайкин. — Только вроде не к лицу начальнику почты. Может, ты, кум, продашь мой мед заодно со своими гусями?
Продать взялась Варвара, на редкость удачливая в торговле. Теперь она представлялась Сайкину той самой темной силой, которая затянула его в болотце — не вытянуть ног. Прав, прав был шофер.
…Буря прошла. Падал тихий дождь, шурша по оконным стеклам. В печке проснулся сверчок и залился так, точно хотел угодить хозяину. У Сайкина снова запекло в желудке, сода не помогала. Ко всему заболело сердце. Он вернулся в свою комнату, лег на кровать. Нужно было хоть немного поспать, но опять вспомнились те далекие годы, и опять душу разбередили противоречивые мысли. Получилось, как в сказке: «Вправо поедешь, коня потеряешь. Влево поедешь, самому не быть». Эх, Филипп, Филипп, жизнь ли тебя запутала, сам ли ты запутался… И вспомнились слова из Елениной тетради:
Тогда эти слова показались выдумкой, а сейчас он подумал: «И верно. Потеряю все с последним вздохом: дом, ульи, нажитые вещи. Всё, всё!»
В соседней комнате заворочалась Елена. Послышалось, будто она всхлипнула. Наверное, стыдно перед людьми. Далеко, далеко зашли они, прямо-таки чужие стали друг другу.
— Елена, не спишь?
— Чего вам?
— Продам пасеку, оставлю себе пару ульев. Не хочу лишних разговоров.
— Делайте как знаете.
Вначале Сайкин хотел продать ульи колхозу, потом передумал. Было их там около сотни, одинарных, покосившихся, латаных-перелатаных. Держали пасеку в колхозе не для меда, а для опыления растений, как говорили в правлении, и пасечники все время менялись, мед в кладовую они сдавали через два года на третий: то у них засуха, то напасть какая-нибудь на пчел, а больше разбазаривали. Пасека приносила одни убытки. Только на сахар для подкормки пчел зимой тратили сотни рублей. Так что добротные, двойные, покрашенные в голубой цвет ульи Сайкина наверняка бы вскоре тоже запаршивели, и он отвез их пасечнику в соседний хутор Веселый.
— Приеду когда за медком, не откажи, — говорил он старому другу. — А мне этим делом заниматься уже в тягость. Тут хотя бы с почтой управиться.
Сайкин в последнее время заметно сдал. История с бидонами, нелады с Еленой пригнули его к земле. Однажды Захар заехал на машине за председателем, увидел Сайкина и поразился: минула какая-нибудь неделя с последней встречи, а не узнать, будто и не ом, даже жалко стало своего прежнего обидчика. Вежливо, давая понять, что старое не помянет, Захар спросил:
— Можете вы мне посоветовать, дядя Филипп?
— Советчика нашел. Чего тебе насоветовать?
— «Ижа» хочу купить.
— Зачем? — Сайкин вытянул перед собой руки и разглядывал на них ногти, вроде бы внимательно, а на самом деле думая какую-то свою думу, может быть, о том, что вот и ногти уже не те, и жизнь уже в тягость, помирать скоро.
— Как зачем? — удивился Захар. — Что я, хуже других? Нужно будет, сяду, поеду хоть в Москву!