Букет цветов она забыла на столе и по дороге в райцентр воображала разные сцены при встрече с Бородиным. То он захлопнет перед нею дверь, как перед чужой, не сказав ни слова, то вместе с женой посмеется над ее растерянным видом. Она ускорила было шаг и вдруг остановилась как вкопанная: стоит ли идти к Бородину?.. Как со дна пруда потревоженные затонувшие листья, в памяти всплывали давние разговоры, мысли, впечатления. Она почему-то вспомнила приезд в город Филиппа Артемовича, вспомнила, как ей было тогда неудобно. Мужичок в сапогах, потертом рыжем пальто, шапке-ушанке, плохо выбритый, и высокая, с благородным лицом и тонкой фигурой, модно одетая девушка. Мужичок смотрит на нее с благоговением, радуясь, что у него такая красивая дочь, и в то же время чего-то стесняется. Дочери тоже неловко, оба больше молчат, чем разговаривают. Филипп Артемович спросит что-нибудь несущественное, и Елена без интереса ответит. Теперь она думает об этом, стыдясь, жалея Филиппа Артемовича, и боится, что вот так же свысока посмотрит на нее Бородин и она рядом с ним будет робеть, молчать. И ее давнее предчувствие, как во время болезни Никиты нефритом, оправдается.
Повстречалась Варвара и, словно все понимая, полезла в душу:
— Чудачка… Зачем ты ему нужна? Ты хотя бы у своего отца узнала, кто ему все время письма шлет.
Елена замкнулась, сердито сдвинула брови.
— До чего же дуры бабы, столько страданий принимают от мужиков. Пусть лучше они за нами бегают. — Свинарка была настроена миролюбиво, и в голосе никакой насмешки, только сочувствие. — Пойдем, Елена, выпьем по стаканчику красного, развеем тоску. Я ведь зла на тебя не имею. А ты на меня?
— Отстань, Варвара, нету у меня охоты ни пить, ни разговаривать.
— Выбрось из головы этого человека, не нужна ты ему.
— Что ты встреваешь не в свое дело!
Елена, осерчав, прибавила шаг, а Варвара, спокойная и безучастная, медленно затянула концы цветастой шелковой косынки, усмехнулась и отстала.
— Ох и напугалась я!
— Что случилось?
— Девушка вбежала в комнату, долговязая такая. Запыхалась. Увидела меня и сделала круглые глаза. Ничего не сказала, шмыгнула в темноту. Ты представляешь?.. Я обомлела. Сижу и думаю: «Может, мне почудилось?»
Лида растерянно посмотрела на Бородина, вставая со стула, чтобы помочь ему освободиться от покупок. Она была в узких брюках и яркой клетчатой ковбойке с распахнутым воротом. Костюм этот ее молодил и делал похожей на паренька.
— Чу! Ты слышишь? — Она испуганно обернулась к окну. В палисаднике затрещали ветки. Бородин широко распахнул створки, перегнулся через подоконник. На него дохнуло сыростью, тонким запахом белоголовых «дубков». Тишина стояла дремотная, спокойно текущая, как степная речка. О такой тишине мечтают жители больших городов. Отдаленный лай собаки, песня сверчка на дереве, скрип колодезного журавля ничуть не нарушали этой тишины, а, напротив, были ее необходимой частью, как мелодия в песне. «При-ходила Елена», — подумал он и оставил окно открытым.
— А если к нам на стол грохнет кирпич? — спросила Лида уже с иронией.
— Такого здесь не бывает.
— Даже из ревности?
И неожиданный приезд Лиды, и этот иронический тон были в ее характере. Бородин пытался отгадать, что ее привело сюда, что скрывалось за показной беспечностью.
Лида села на диван, достала сигареты, по-мужски забросила ногу на ногу, закурила.
— Неделя уже, как я из Москвы, но нисколько не скучаю.
— Что вы делаете в колхозе?
— Приехали посмотреть на свое опытное хозяйство. Как в этом году по области урожай кукурузы?
— Добрый. — Но Бородин тут же отметил, что «урожай» для Лиды пустой звук.
— Я тебе не договорила. Этот чудак Езька взобрался на стог, на самую верхушку, напялил на голову разодранную соломенную шляпу и давай выламываться. Мы чуть не умерли со смеху! — И снова в словах Лиды прозвучала нарочитая беззаботность. Зачем она приехала? Что намерена сказать? Она принесла с собой частицу большого города, кусок его звонкой жизни. Москва, Москва… Хоть Бородин в ней не родился, но она ему стала второй родиной, и близки, дороги ему были певучий говорок ее жителей, толкотня и пестрота центра, бесконечность ее новых проспектов. И даже передряги в институте, делавшие тогда жизнь невыносимой и приведшие в конце концов к бегству в эту глушь, теперь вспоминались как увлекательное романтическое приключение.