— Не, я еще с хлопцами погуляю, — возразил Сережа, а мальчишки дружно засмеялись. Бородин подсел к костру, выкатил на траву черную, как головня, картофелину, схватил и стал перекидывать с ладони на ладонь, потом разломил, и лицо ему обдало горячим, вкусным паром. Отведал печеного картофеля и еще поиграл с ребятами в лапту. С шумом, гамом, вместе с дворняжкой, мальчишки расселись в машине, и Бородин привез их в хутор, зная, что впечатлений теперь у каждого хватит на всю неделю!
…В правлении было пусто. Из длинного коридора, освещенного тусклой, не гаснувшей и днем лампочкой, дохнуло прохладой и характерным запахом конторы. Кабинет председателя был открыт, да Елены в нем не оказалось. Бородин мельком оглядел знакомую до мелочей комнату, самую уютную в правлении, с обычными атрибутами: несгораемым ящиком, крестовидным столом, подшивками газет на нижней полке этажерки, брошюрами, справочниками, коричневыми томами политических книг на верхних. И то л и потому, что каждый день здесь бывала Елена, то ли потому, что жизнь колхозных правлений вошла в его кровь и плоть, он словно попал в родной дом после долгой дороги. Все, все кругом напоминало о чем-нибудь выстраданном, прочувствованном, глубоко запавшем в душу.
Из двери напротив выглянула женщина-бухгалтер с раскрытой конторской книгой:
— А я думала, Елена Павловна приехала.
— Где она?
— В поле. На кукурузе.
У обочин уже потускнела трава, густо оплетенная бледно-желтой повиликой и припудренная пылью. В вороненых шлемах на полстепи раскинулось подсолнечное войско. Земля под шляпками лежала чистая, подсушенная солнцем. На шершавых стеблях нижние листья поскручивались, как табак, хоть бери разминай в ладонях на самокрутки. За поворотом глаза ослепила густая зелень кукурузы позднего посева. Раскидистые широкие листья бросали на землю сплошную тень. Хотелось нырнуть в эту зелень, как в прохладную речную воду. А за кукурузой пошла озимая, щетинясь рыжими колосьями. Кое-где она взялась как бы грязноватым пенистым наваром. «Безостая. Оставили на семена», — подумал Бородин.
В окне запестрели дикими цветами нераспаханные каменистые выгоны, а на бугре, на солнцепеке, забелела меловая плешина. «Газик», рыча, взбирался на взгорье, и все ниже обнажались позади белоснежные хаты разбросанного по-над речкой хутора Таврического.
Направо, к востоку, степь ослепляла синевой неба, захватывала широтой и была такой плоской, что казалось— вот за той чертой горизонта край земли. Хотелось мчаться и мчаться напролом встречному ветру в надежде, что за курганом откроется самое заветное, самое прекрасное в твоей жизни. Недаром один из хуторов далеко в степи так и называется — Заветный.
Бородин увидел девушку с полевой сумкой в руке. Она шла наизволок от лиманчика по дну лощины, и девичья фигура четко отражалась в воде, но вдруг сдвинулась, затрепетала, исчезла. Водную гладь сморщила набежавшая рябь. Поверхность лиманчика успокоилась, теперь по ней, как парусник, плыло одно лишь облачко. Не мираж ли это?.. Бородин оторвал взгляд от воды и увидел, что девушка уже на противоположной стороне лощины. Это была Елена, она узнала секретаря и помахала рукой. Бородин вышел из машины, побежал под уклон, догнал Елену. Шли некоторое время молча, распугивая в траве синекрылых кузнечиков. Они словно выстреливали из-под ног. Елена терялась и видела, что Бородин тоже чувствовал себя неловко. На щеке ее, возле уха, засох шлепок грязи. Бородин стер носовым платком, показал с улыбкой и нарушил молчание:
— Я давно хочу тебя спросить, Елена, как ты в хутор попала. Слыхал, что твои родители погибли.
— Что ж, я могу рассказать, если это вас интересует. Филипп Артемович говорил, что мою мать, беженку, при освобождении хутора убило снарядом, а меня он нашел в подвале и приютил. Вот и все. А родом я из Рязани, там до сих пор живет тетка, материна сестра, и двоюродные сестры, уже мои. Я их никого не знаю, все собираюсь съездить, да как-то нет времени. До прошлого года переписывались, потом почему-то не ответили на мое письмо. Может, за что обиделись. Не знаю.
— Филипп Артемович тебя, значит, и воспитал?
— Значит, воспитал.
— До чего же ты похожа на одну женщину, Елена! Я когда-то любил ее.
— Это она к вам приезжала? — живо спросила Елена.
Бородин втайне порадовался такой заинтересованности. Значит, Елена к нему неравнодушна. Что же он раньше не замечал? Да верно ли, что не замечал? Замечал и раньше.
— Приезжала, — сказал он намеренно безразлично.
Колыхалось, расступалось под ногами разнотравье, и в нем туманно рисовалось женское лицо, которое Елена видела лишь мельком, но хорошо запомнила.
— Отчего же вы разошлись?
— Не оправдал надежд, — Бородин усмехнулся.
Взгляд Елены и осуждал Лиду, и сочувствовал Бородину.
— Ах, Елена, не будем тревожить себя прошлым. Ты вот как живешь? Скоро свадьбу сыграем? Слыхал я, что очень тебе нравится один молодой тавричанин.
Елена густо покраснела. Бородин искоса наблюдал, как постепенно бледнело ее ухо в золотых кудряшках и по щекам пошли розовые пятна.