— Никаких «но» быть не может, молодой человек. Любовь или есть, или её нет. Понимаешь? Нужно смело сказать это и себе, и ей… Честнее будет. По-мужски. Подумай! От этого многое зависит.
Тимофеев горестно вздыхает, прячет взгляд от Гейл.
— Да я понимаю. Я всё обдумал, только сказать не знал как… боюсь.
Гейл не выдерживает, спрашивает Богданова на английском.
— Что он говорит, что? Переводите, пожалуйста. Он меня не любит? Он разлюбил?
Богданов, пропуская её вопрос, зло выговаривает Тимофееву.
— Она уже всё поняла. Видишь? Она спрашивает.
Тимофеев кладёт ложечку на блюдце, бурчит.
— Да! Пусть простит меня. Я не хотел.
Богданов вспыхивает.
— Слюнтяй! Говори прямо. Ты же мужчина. Такими вещами играть нельзя. — Передразнивает Тимофеева. — «Он не хотел». А она ждёт. Она же, видишь…
Тимофеев поднимает глаза.
— Извини, Гейл, я полюбил другую девушку. Извини и прости!
Богданов откидывается на спинку стула.
— Это другое дело. Это по-мужски. Это можно переводить? Можно? Ты уверен?
Тимофеев кивает головой.
— Да!
Богданов, не глядя на девушку, переводит слова Тимофеева на английский язык.
Гейл уже всё понимает, с трудом сдерживает себя… Через паузу говорит Богданову.
— Я это уже чувствовала, раньше, уже сердцем понимала, потому и прилетела, но… Не верила, хотела убедиться и вот…
— Вы только близко к сердцу это не принимайте, Гейл, такое бывает, — всполошился Богданов, слыша её прерывистый голос и понимая душевное состояние. Излишне бодро принялся успокаивать девушку в мелочности и никчёмности её проблем. — Это ерунда! У нас, в России, вообще такое часто случается… Господи, что я говорю! — Смешавшись, одёргивает себя. — Глупость какая-то. Не слушайте меня, Гейл. Знайте, вы очень красивая и очень счастливая, да-да, я это вижу. У вас большое счастье впереди. Уже сегодня или завтра. Да-да, можете поверить! Оно впереди.
Гейл мнёт в руках салфетку.
— Вы шутите?
— Я?! — искренне изумляется Богданов. — Нисколько! Знаете, Гейл, у нас есть такая мудрая народная песня: «Если к другой девушке уходит жених, значит, бывшей невесте сильно повезло». Это в свободной интерпретации. Вам, значит, сильно повезло, и… Ну, в общем, повезло. Всем. И ему тоже.
— И ему? — переспрашивает Гейл.
Тимофеев, опустив голову, не понимая, о чём они говорят, перебегает взглядом от одного, к другому.
— Да, и ему, — поясняет девушке Богданов. — Он ведь тоже переживает. Да! Только, пожалуйста, держите себя в руках, Гейл. Я с вами.
Гейл с сомнением качает головой.
— Виктор, вы меня успокаиваете. Спасибо вам. Я спокойна. Я совершенно спокойна. Видите, я даже улыбаюсь.
Богданов тоже улыбается.
— У вас очень красивое лицо и улыбка очаровательная.
Гейл отмахивается.
— Я это уже не раз слышала. Спасибо за комплимент. Скажите ему, пусть он уйдёт. — Снимает с пальца обручальное кольцо, кладёт на стол, отодвигает от себя. — Я больше не хочу его видеть. Пусть будет счастлив. — И неожиданно по-русски, с акцентом, говорит раскрасневшемуся от волнения Тимофееву. — Прощай, и спа-асибо!
— За что мне спасибо? — глядя на кольцо, вновь бледнея лицом, пожимает плечами Тимофеев.
— За честность, наверное, — отвечает Богданов. — За правду.
Тимофеев прижимает руки к груди, говорит с жаром, с чувством.
— Это ей спасибо, и вам…
Богданов всё так же улыбаясь, не смотрит на Тимофеева, бросает ему.
— Ладно-ладно, иди, Ромео. Свободен! Кстати, кольцо можешь забрать. Пригодится.
Тимофеев неловко вскакивает, с шумом сдвигая за собой несколько стульев, опустив голову, кивая при этом, прощаясь, спиной торопливо пятится к выходу. Обручальное кольцо остаётся на столе.
Гейл не смотрит на Тимофеева, рукой прикрывает глаза.
Услышав, как за Тимофеевым захлопнулась дверь, отвлекая, Богданов, небрежно, как мусор, смахивает кольцо со стола, говорит девушке:
— А у меня идея. Хотите, я вас развеселю?
Гейл, не поднимая глаз, устало пожимает плечами.
— Это невозможно.
Богданов, наваливаясь на стол, решительно отодвигает от себя чашку с кофе.
— Возможно. Даже очень возможно. Я буду петь вам!
Гейл поднимает на него удивлённые глаза. Чистые-чистые! Голубые-голубые! Как небо после дождя.
— Вы?!
Богданов дурашливо кривит лицо.
— Я! — Заявляет он. — А что? Я, говорят, очень даже недурно пою. Могу даже жонглировать, но пою лучше. Только не здесь…
Неуверенная ещё улыбка, слабая, как утренний луч солнца, появляется на лице Гейл. Но заинтересованная, как замечает Богданов.
— Хвастун! — говорит она, промакивая платочком уголки глаз. — Вы не только таксист, переводчик, охранник, но и, оказывается, неплохой психоаналитик, я вижу!
Богданов полностью с этим согласен.
— Не только, — заявляет он. — Я хороший человек!
Гейл кивает головой.
— Спасибо, вам! Без вас бы я… Мне бы сейчас чего-нибудь крепкого… Богданов почти счастлив, улыбается.
— А крепкое и будет. Я же петь для вас буду, сказал же! Поехали?
Гейл усмехается, но улыбка уже другая, как взлётая площадка после дождя.
