При мысли о чьей-то пролитой крови моя собственная нагревается, обжигая вены изнутри, как будто вместо нее растекается горючее: стоит поднести спичку, и все взлетит на воздух к чертовой матери. Делаю надрез на подушечке большого пальца, чтобы убедиться, алая капля стекает по лезвию. Жаль. Слизываю ее языком, улыбаясь, как будто меня не бесит, что в «Стикс» вербуют гребаных детей, а я приставлен нянькой.
Я был в возрасте Джоша, когда наш отряд прорвался в доки, где этих ребят вместе с остальными детьми удерживали в грязном грузовом контейнере, готовя к продаже. Кажется, это было в какой-то другой жизни, где они все еще оставались невинными и беспечными. Был ли я таким когда-нибудь? Уже и не помню. Воспоминания стираются так быстро, что я никак не могу решить, благословение это или проклятие.
Теперь пятнадцатилетний Линкольн и шестнадцатилетний Джош застряли здесь, потому что их семьи жестоко истреблены, и Роддс решил, что так будет лучше. Для него в порядке вещей принимать решения за других, вправе ли я винить его. Кто знает, быть может, со временем Джош и Линк тоже привыкнут, но пока, глядя на потерянных и ожесточившихся парней, я едва ли могу разглядеть в них старые черты. Беда всех сломленных людей, однажды навсегда лишившихся детства. Что возвращает меня мыслями в ту ночь, когда маленькая отважная девочка не дрогнула перед лицом опасности.
Сбился со счета, сколько раз за четыре года мне приходилось задаваться этим вопросом, в один из дней я просто не выдержал и попросил Роддса рассказать, что с ней стало. Он был немногословен, коротко упомянув о монастыре, и тогда какая-то крохотная часть меня одновременно преисполнилась любопытства и желания никогда больше не спрашивать. Но еще до того, как покинул кабинет, я взял со стола первое, что подвернулось под руку, и оставил короткое послание, просто чтобы она знала, что я помню. Ее последние слова были нетипичным напутствием от такой крохотной девочки, но я продолжаю ему следовать, ведя счет каждой спасенной жизни.
В нашем деле так много тьмы и хаоса, что порой проблески света, сотканные из понимания, что мы хоть немного облегчаем вселенский груз, помогают. Таблица со счетчиком устраненных целей неизменно мелькает на каждом собрании, к которым теперь у меня есть допуск. Для меня это не просто цифра, она имеет гораздо более весомое значение, потому что один мертвый ублюдок в действительности равен десяткам, а то и сотням тех, кто мог пострадать от его рук.
Это знание помогает мне не свихнуться, не думать о доме и Шай, о той девочке Ремеди – теперь я знаю ее имя – и спать по ночам, когда тишина доводит до сумасшествия.
– Бросай! – с вызовом в зеленом взгляде произносит Джош. У меня складывается ощущение, что балансирование на грани опасности для него так же важно, как для меня. Так легко убаюкать демонов, когда ты сам один из них, и еще проще их истреблять.
Я ухмыляюсь, предвкушая веселье, и выбрасываю руку ладонью вверх, чувствуя резкое скольжение стали по разогретой коже. В этот момент рукоятка ножа становится продолжением моей руки, она продолжает ею быть, даже когда контакт прекращается и нож летит в цель. Словно я сам за секунду преодолеваю расстояние нескольких ярдов и вонзаю лезвие в деревянную поверхность, слегка царапая шею Джоша в качестве предупреждения. Его темная бровь взлетает вверх, он точно знает, что это было намеренно, и крошечное подобие слабой улыбки дергает мускул на его челюсти.
– Не зазнавайся, – просто говорю я, быстро теряя интерес к нашему занятию.
– Моя очередь! – Линк встает, перекладывая топор из одной руки в другую, прикидывая его вес и рассчитывая данные для своего броска.
– Какого черта! Вы думаете, что делаете? – Низкий грубоватый голос прерывает тишину в тренировочной зоне, когда Дункан – наш тренер по боевым искусствам – входит в помещение.
Его суровые глаза на секунду расширяются при виде итогов импровизированного поединка на маркерной доске в углу. Линку пока не хватает навыков, поэтому я лидирую, но это также значит, что Джош мог лишиться одной из частей тела или нескольких как минимум пять раз за сегодня. Губы Дункана сжимаются в неодобрении, когда он с силой отнимает топор у своего любимчика, пригвождая Джоша взглядом.
– Тебе жить надоело? – Он почти рычит, но все мы прекрасно знаем, что за злостью скрывается страх и забота. Дункан, пожалуй, единственный в «Стиксе», кому действительно на нас не плевать. Ходят слухи, что он потерял всю свою семью – жену и детей – много лет назад прямо перед тем, как вступить в ряды наемников. Но он исповедует честное насилие, направленное только на тех, кто действительно того заслуживает, поэтому предпочитает тренировать, а не размахивать дубинкой налево и направо. – На вашем месте я тусовался бы с девчонками, вот где ваши навыки выпендрежа сгодились бы лучше.
