Ну, что ж, думал Отец, у каждой Машки свои подтяжки. Пусть играют в Бондов, если им так хочется, только бы не мешали жить остальным. Если кому-то хочется жить в бункере за семью печатями, значит им так нужно. Быть может это следствие родовой травмы или нереализованных сексуальных фантазий или детского страха? Может, у них есть на то свои причины?
Другое помещение, в которое их отправил федеральный канал транспортировки, оказалось на удивление скупым и аскетичным. В ряд стояло несколько столов, на которых крепились терминалы компьютеров, стулья, рад ламп, установленных над столами, да несколько следящих видеокамер, висящих под потолком. В помещение находилось несколько человек, которые уже ждали Отца с его провожатым. Отец догадался сразу, что ждали именно его, поскольку при появлении взоры федералов были обращены на него и его спутника. Разговоры смолкли, как по мановению волшебной палочки.
Поспелов просто представил своим коллегам Отца и указал на стул, который одиноко стоял в центре комнаты. Робея, Отец побрел к своему месту, уселся на него и стал ожидать допроса, который не замедлил начаться. Федералы расположились за столами. За их спинами включились софиты, направленные на Отца, от яркого света у последнего случилась нервная дрожь. Слепящие лампы напоминали ему задворки гестапо, которые Отец в детстве видел в военных фильмах. Румяные лица федералов превратились в черные силуэты. Не было возможности разглядеть их лица и выражения. Прессинг начался.
–Ребятки, козлятки, давайте эту иллюминацию выключим, не то мои запирательные мышцы расслабятся от такого страха.– Сказал Отец.
По комнатке пронесся неодобрительный ропот. Стоящие в тени федералы не привыкли к таким речам. Отец расслышал негромкую команду, приписывающую Отцу отправиться куда-то далеко, где мужчине находиться не по физиологии. Отец коротко ответил невидимому собеседнику, что он не против пойти туда, если тот пойдет первым. По залу прокатился приглушенный смешок. Отец немного расслабился. Человек, который чихает или смеется, не должен быть особенно строг, это он запомнил еще с детства, когда мама ему читала книжку про деревянного бездельника Буратино.
–Как на счет света?– Спросил Отец, не боясь повториться, поскольку знал, что федералы не стесняются повторять по двадцать раз свои глупые вопросы.
–Облезешь.– Заявили из темноты блестящие масляные глазки.
–Не поперхнетесь?– Осведомился Отец.– Аллергии ни у кого нет? От меня коты чихают, что из шкуры выпрыгивают.
Короткая перепалка все же принесла свои плоды. Софиты были потушены и в глазах вдруг стало темно, затем на смену жестким черным силуэтам пришли розовощекие холеные физиономии агентов федеральной службы, что из темпорального отдела.
–А вы, ребятки, понимаете по-русски? Очень рад это знать.– Сказал Отец, обводя федералов взглядом.
Он чуть не подпрыгнул на месте, когда увидел агента с каменным, словно у индейца лицом. Этот самый федерал заставил Отца чувствовать себя зомби и быть счастливым от тихого дыхания себе подмышку и созерцания его великого эго.
–Петрович, баран…– Воскликнул Отец, указывая на него пальцем.– Какого лешего этот садист тут делает?
По комнатке снова прокатилась волна сдавленного смеха. Часть федералов зажимали кулаком себе рты, бросая косые взгляды на матерого темпорального оперативника. Поспелов отвернулся к стене, чтобы предательский смех не выдал его. Лишь Петрович хранил суровую сосредоточенность и молчание.
Бесцветный мужик в вежливых выражениях, заканчивающихся большей своей частью на мягкий знак, попросил Отца не комментировать больше именитого агента в подобной форме и иметь достаточно выдержки, чтобы к утру закончить начатое расследование. Отец, ободренный вольной разговорной формой, к которой прибегал сам очень часто, объяснил, что в присутствии Петровича, которого он по-своему очень уважает, разговора, и тем более диалога не получится, и что было бы не плохо, если обозначенный заслуженный агент испарится в ту сторону, где его Кузькина мать не учует.
Петрович молча вышел из помещения. Отец почувствовал себя Наполеоном-победителем. Это была лишь маленькая месть федералу за его бесцеремонное отношение к Отцу там, в тихом двадцать первом веке, когда за похищение человека очень строго карали. В своих мечтах он разделывался с докучливым федералом много жестче, посему в грезах в стороны летели куски человечины и запекшейся на открытом огне крови.
