— Сколько ему лет, твоему Пыжову? — пыхтя, но с тем же пылом — и очень он при этом не в ногу шагал! — говорил Володя. — Почему он такой? Я раньше думал, что дубоваты бывают только старички — у них происходит засоление мозгов, сужение сосудов, и они с трудом воспринимают реальную действительность. А тут совсем молодой человек, хоть и довоенного еще производства. Какое у него образование? Ах, курсы баянистов! И больше ничего? Ну, что восемь классов — это само собой. И такой высокообразованный человек руководит культурой в районе? Мда… Кто его туда поставил? Мишаков или старушка Сукнова? Ах, на свадьбе был гармонистом! Ладно, поимеем в виду. Если с таких овец шерстку не стричь, они все одичают!
Это бревно мы отнесли к халупке Ивана Марасанова, а вот когда вернулись за вторым, то есть за подарком для моей Тани, его уже не оказалось на месте.
— Это та божья старушка! — догадался Володя. — Мы вдвоем едва донесли, а она одна: подхватила на плечо и… фьють! Только ветерок следом завихрился!
Из второго похода мы вернулись обескураженные. Володя предложил по-братски разделить ранее принесенное, но я сказал, что мы с Таней придем к ним погреться и таким образом возьмем свою долю тепла. А пока что мы напилили и накололи дров, принесли в дом две охапки.
— Боже мой, откуда? — оживилась Рита. — Где вы взяли?
— Мы спилили телеграфный столб, — торжественно признался ее муж.
— Володя, вы с ума сошли! — испугалась она. — Что вы наделали!
— Так принято в этом городе, — объяснил он. — Они за зиму спиливают все телеграфные и телефонные столбы, а также деревянные опоры электролиний, а летом ставят новые, чтоб они успели подсохнуть к следующей зиме… чтоб было чем топить печки.
— Ой, правда?! — простодушно изумилась Рита. — Как же так можно!
— Старушка, мы с тобой угодили в девственные края. Тут люди простодушны, поскольку они дети природы и живут по законам очень отдаленных предков.
Изумленное выражение было и на лице Аси.
Зато на другой день, то есть в международный женский праздник, мы гостили у Шубиных — я, Таня и маленький Женечка — и у них было тепло. Хорошо помню тот вечер: «жених» и «невеста» спали, а мы четверо сидели перед печкой и говорили об античной Греции, о том, где добыть фланелевых ползунков, о «Божественной комедии» Данте и почему-то еще о Пыжове с Мишаковым, черт бы их побрал; но более всего — о необходимости пробудить общество, погруженное в оцепенение.
— Мы должны помочь пробудиться общественному самосознанию, — говорил мой друг. — Не надо думать, что кто-то за нас это будет делать. Надо сказать себе: если не мы, то кто?
Я сомневался:
— Помогает ли рассвету петушиное пение?
— Главное — ввязаться в драку, старик! А там посмотрим…
Когда мы уходили, Володя сунул мне в карман несколько листочков бумаги:
— Старик, извини: я написал тут рассказ… Ты почитай, а? И что-нибудь мне потом о нем скажешь.
Рассказ назывался «Вражья Сила».
«Петуха привезли в плетеной корзине. Всю дорогу он молчал, только беспокойно ворочался, трепыхая крыльями.
Это был молодой петух, весь белый, инкубаторный. Если бы не подслеповатые глаза бабки, она ни в жисть не купила бы его: больно уж неприглядист — худой, грязный и основательно потрепанный. Ни важности в нем, ни красоты — так себе, проходимец какой-то. Да и купила-то ненароком: польстилась из-за дешевизны.
Петуха-чужака она выпустила во двор к курам и заперла — это чтобы прижился, попривык.
С первых же дней он повел себя странно. Подругами не интересовался, а все вышагивал по двору, заглядывал в каждый угол: взлетел на сеновал, походил по перекладам, обследовал темную подклеть. Он, видно, искал выхода на улицу, потому и прислушивался к тем звукам, что доносились в полутемный двор снаружи.
Во второй день, когда бабка доставала из гнезда яйца, он бесстрашно налетел на нее и острыми шпорами распорол цветастую юбку. Старушка едва отбилась. То же произошло и на третий день, а на четвертый кур с молодым петухом она выпустила гулять. При этом зазевалась немного, и он снова налетел на нее — бабка закудахтала, словно курица, приседая и махая руками. Ей удалось схватить в руки грабли и удачно огреть его, но петух с тем же пылом наскакивал и на грабли.
— Ах ты вражья сила! Ах зимогор! — восклицала бабка и, отступив на крыльцо, поспешно закрыла за собой дверь.
Петух потоптался на ступеньках, проголосил победную песню и отошел.
Теперь, прежде чем выйти на улицу, хозяйка выглядывала в окно: где зимогор? И только если он был в отдалении, выходи́ла.
Тощий и словно бы полуощипанный, он вышагивал по луговине гордо, по сторонам поглядывал презрительно.
У соседей красавец кочет гулял в окружении пеструшек и хохлаток озабоченно и этак хозяйственно: то и дело цапал ногами землю, подзывал их и угощал чем-то — ласковый, обходительный, домовитый. У него огненно-красные перья на груди и на спине, хвост черный с лиловым отливом и толстый гребень, словно королевская корона — то был настоящий семьянин, строгий и рачительный. Куры у него не разбредались по сторонам, а ходили возле него дружной стайкой.
