Действительно, еще не старый человек лежал со всеми признаками довольно давней кончины.
– Неужели тут с утра никто не проходил? – понедоумевал Максим.
И тут откуда-то вывернулась женщина с плоским лицом, главным признаком ее алкогольной жизни.
– Да я уж в порту заявляла, – сказала она. – И ментов от Астраханского моста звала – бесполезно!
И здесь из ресторана вывалилась подвеселенная спиртным компания.
– Твоя очередь, – сказал Федор.
– Нет! – ответил Максим. – Езжай ты. – И уточнил почему: – Как же я его брошу?
Конечно же он имел в виду покойника.
В подобной ситуации ему приходилось оказаться еще в «Леспромхозе».
Пошел он как-то за грибами, хотя в ту пору было предупреждение, что из лагеря сбежали несколько заключенных и, вполне возможно, они не остановятся, чтобы добавить к своим грехам еще один свежий грех.
И, наверно, он их увидел.
Они отпрянули от чего-то темного, распластанного на земле, и уломились в гущину тайги.
Максим подошел к тому нечто и обнаружил, что это человек.
И судя по всему, тоже беглый зэк.
Только мертвый.
Зеленая муха пыталась вжужжаться ему в глаз.
Рядом раздирала тишину криком какая-то птица.
И тут он увидел знакомого десятника.
Тот катил на велосипеде.
Остановил.
Рассказал, в чем суть.
И десятник ответил:
– Вот мы сейчас приволокем его в поселок, и у тех, кто ищет беглецов, появится конкретное место, которое надо будет обложить красными флажками. Поэтому давай закидаем его разным дрямом, а хищные звери с ним разберутся.
Эти слова ударили Максиму по сердцу.
Хотя десятник рассуждал более чем разумно.
Но…
Он вспомнил одного старичка, тоже зэка, только бывшего, а после вольнонаемного в «Леспромхозе».
Так вот этот зэк был из Сталинграда.
«У нас, – говорил он, – во время битвы горы трупов были. Но мы, пацаны, считали за долг в день хоть одного, да придать земле. Это же последняя ему почесть».
И Максим сходил в поселок за лопатой.
И когда он уже стал маскировать холмик, то, подняв глаза, увидел троих.
Сомнений не могло быть, что это были его товарищи, и они, может, как раз и вернулись, чтобы похоронить этого незадачливого беглеца.
– А ты оголец с понятием, – сказал один из них. – Ведь мы бы пожгли ваши хавиры, если бы вы подняли кипеш.
И вот теперь он видит труп на сталинградской земле.
И, судя по всему, никто не собирается им по-настоящему заняться.
Понять, конечно, милицию с трудом, но можно.
Речная, видимо, считает, что это дело городских товарищей.
А гаишники, к каким ходила баба, и вовсе к этому не имеют касательства.
И тогда он поехал в районное отделение милиции.
Там выслушали его тоже, что называется, вполуха. Стали уточнять, на каком это участке произошло и кто это курирует.
В конечном счете, потребовав от него письменное объяснение, выделили одного сержанта.
Они подъехали к «Маяку», спустились по дорожке к тому месту, где лежал покойник.
Но его на месте не было.
– Ты накануне кефир с водкой не мешал? – спросил сержант.
Максим остолбенело молчал.
И вдруг он вспомнил про Федора.
Набрал его по мобильному телефону.
Тот полусонным голосом ответил:
– Что ты переживаешь? Его, наверно, в мусорный контейнер определили. Как разный хлам.
С неделю, а то и больше он не отвечал на звонки Федора.
Потом вдруг затосковал.
И именно по нем.
Уж больно красиво тачал тот разные таксобайки, как он называл свои рассказы.
А потом, видимо, все было не так, как предположил Федор.
На труп наткнулся кто-нибудь из начальства.
А оно знает, как правильно вести себя в данной обстановке.
Федор Малых – а фамилия друга Максима была именно такая – был человеком вечного порыва. Все ему хотелось не только знать, но и испытать на самом себе.
Он так и говорил: «Любые опыты на других для меня неубедительны».
В начале не очень длинной своей жизни он был военным вертолетчиком.
Где и как он служил, Федор особенно не распространялся.
Только как-то сообщил, что после авиационной практики стал панически бояться высоты.
И Максим, с кем он по этому поводу пооткровенничал, рассудил, что тот, видимо, или когда-то был сбит, или просто потерпел не имеющую с военными действиями общего катастрофу.
Федор на тот час не был женат, хотя, по летучему признанию, имел где-то дочь, которая уже приняла на себя статус невесты.
Малых писал стихи и музыку и, что вполне естественно, пел, сопровождая все это не очень умелой игрой на гитаре.
В его обществе Максим себя чувствовал, как рыба при делении ее на ту, что пойдет на жареху, и на ту, что стоит выбросить в воду, чтобы подросла, ибо к искусству, даже самому примитивному не имел ни малейшего отношения.
Окружение же Малых, как Максим вскоре понял, весьма фальшивое, пело Федору дифирамбы, пило за его здоровье и счет, а отвалив от общего бражного стола, говорило о нем разные гадости.
И, что удивительно, он об этом знал.
И не то, что безоглядно прощал, а говорил так:
– Зато как их ботинки были искренними!
– В каком смысле? – первый раз это услышав, поинтересовался Максим.
– Но ведь они их ко мне привели.
Его любили женщины.
По большей части, безоглядно.
А он отвечал им почти рассеянным, но вниманием.
И вот что было удивительным.
