Вскоре бывший английский принц оставил службу у Святополка. Раненный в одном из боёв с половцами, поехал он залечивать болячки в дальнюю волость, а после, как говорили, возвратился в родную свою Англию, где долгое время прозябал в нищете. На Руси же не оставил Магнус о себе у людей доброй памяти, ибо не отмечен был никакими благими делами.
А в каменных хоромах киевских продолжала тихо жить одинокая вдова, тоже всеми до поры до времени забытая. Не до неё было – шла по русским полям и лесам косящая люд кровавая усобица.
Арсланапа щурил слезливые гноящиеся глаза. На каменной зубчатой башне Адрианополя[152] горделиво реял ромейский императорский стяг с золотым орлом. Высоко, не сбить его стрелой, не взлезть на крутую стену, только и остаётся в ярости грозить кулаками и сыпать проклятия на головы нечестивых греков.
За зубцами сверкали под зимним солнцем полукруглые шлемы защитников крепости. Ромеи – хорошие воины, они умеют оборонять свои города, им не занимать храбрости и упорства.
Сколько уже дней топчутся орды Тогорты и Арсланапы под Адрианополем, раз за разом разбивая себе лоб о серые камни стен?! Сколько кипчакских воинов пало под этими стенами, сколько утонуло в мутной болотной жиже рва?! Несть им числа, как говорят урусы.
Кони вытоптали и съели всю траву вокруг крепости, началась бескормица, голод, в войске Тогорты вспыхнула эпидемия, косившая сотни людей. В окрестных деревнях и сёлах нечего было больше взять – всё разорено, уничтожено, сожжено дотла.
Стегнув плетью норовистого аргамака[153], Арсланапа круто повернул назад. Он проезжал мимо костров, возле которых грелись воины в звериных шкурах и лохматых бараньих шапках. На вертелах жарилась конина – кипчаки с голодухи ели своих скакунов.
Какой из кипчака воин без верного коня?! Арсланапа грустно усмехнулся. У солтанских обозов и веж суетились женщины, варилась жидкая похлёбка, в возах лежали приготовленные для боя колчаны с оперёнными стрелами. Кипчакские женщины воинственны, дики и часто заменяют в битвах мужей, отцов и сыновей. Мать Арсланапы тоже была воительницей, лихой наездницей. Его – младенца она кормила грудью, сидя на лошади. Матери Арсланапа не помнил – она пала в бою с ненавистными торками, когда он был совсем мал…
Тряхнув смоляными волосами, к солтану подошла Сельга. Короткий кожаный доспех покрывал её грудь и плечи, ноги облегали бутурлыки с бляшками-застёжками, волосы перетягивала шёлковая цветастая повязка.
– Когда хан Тогорта поведёт нас на штурм? – спросила она недовольно. – Кипчаки голодны и ждут добычи. Если вы, мужи, стали трусливы, пусти вперёд нас, женщин. Мы разорвём в клочья этот ромейский город!
Свирепа и беспощадна к врагам Сельга, не знает она ни к кому жалости, словно мстит всему миру за смерть своего возлюбленного Романа. Когда они идут в поход, она преображается, исчезают обычные её задумчивость и отрешённость, она становится бешеной, неистовой и рубится на саблях не хуже любого мужчины.
Арсланапа ничего не ответил полубезумной женщине и со злобным оскалом отвернулся.
– Ты жалкий трус, солтан! – бросила ему вслед разгорячённая Сельга.
Она гневалась, возмущалась, и ярость её искала выхода. Стиснув в руке нагайку, половчанка змеёй метнулась в высокую войлочную юрту. Здесь находились облачённые в дорогие аксамитовые[154] ткани две жены Арсланапы – Кончака и волошанка. В ушах их поблёскивали золотые серьги, на шеях горели самоцветами ожерелья. Ленивые и сытые, женщины возлежали на мягких подушках.
Сельга презрительно скривилась: Арсланапа распустил своих жён. В них ничего не осталось от настоящих смелых кипчанок, они как ромейки или уруски, думают только о красивых нарядах.
Возле очага суетилась Ольга. Исхудавшая, с запавшими щеками и красными от слёз веками, мыла она дорогую посуду. Предательски выскользнула из рук полонянки фарфоровая чаша, упала и разбилась вдребезги. Сельга злобно взвизгнула и ударила невольницу плетью.
– Дрянь! Дрянь! – захлёбываясь от ярости, кричала дикая половчанка, стегая несчастную по спине и по ногам. – Будешь знать, как истреблять солтанское добро!
Грубо схватив Ольгу за плечо, она повернула её к себе лицом и, размахнувшись, стала бить по щеке.
– Прекрати, хватит, – лениво зевая, промолвила волошанка. – Рабыня ещё пригодится. Кто будет мыть посуду, кормить коней, стричь овец, набивать подушки?
Сельга гневно сверкнула на неё глазами. Волошанка испуганно примолкла. Солтанские жёны, как и другие женщины, побаивались суровой и мрачной, ополоумевшей от горя Сельги.
Отшвырнув плеть, Сельга стремительно выбежала из юрты.
– Несите кизяк![155] Будем жечь костры! – раздался снаружи её резкий пронзительный голос.
…Арсланапа устало растянулся на кошмах у очага в своей юрте. Невесёлые думы обуревали его, он прихлёбывал из чаши подогретый синеватый кумыс и смотрел на лижущие угли языки огня.
– Позови бека Сакзю! – крикнул он нукеру[156].
