Талец с отвращением швырнул бека наземь и, пришпорив коня, помчался дальше. Он ещё видел краем глаза, как чья-то длинная сабля, прочертив в воздухе дугу, отсекла Сакзе голову.
Наконец впереди показался Арсланапа. Рот его перекошен в диком крике, узкие глаза извергают ненависть, сверкает колонтарь, покорёженный аварский шелом[164] сбился набок, в руке поблёскивает обагрённый кровью широкий валашский меч.
Взгляды их встретились, солтан застыл на мгновение в ужасе и с воплем: «Убырлы карчык!»[165] – поворотил коня. Талец ринулся за ним следом, но путь ему преградила толпа сражающихся. Снова всё перед глазами смешалось, тщетно выискивал воевода в гуще битвы кровного своего врага.
Внезапный страх придал Арсланапе прыти. Пересев на свежего, стригущего ушами аргамака, умчался он с поля брани, бросив своих воинов на произвол судьбы.
С бегством солтана сопротивление половцев заметно ослабло, громче слышалось мадьярское «Элере!»
Степняки десятками сдавались в полон, угры окружили телеги с юртами, стали развязывать счастливых, обезумевших от радости невольников – простых крестьян-колонов; хватали скотину, лошадей, волокли женщин.
Талец круто осадил коня у солтанской юрты. Здесь спорили и ругались Коломан и печенежский хан, союзник и вассал короны.
– Отдай мне всех куманов! Я велю изрубить этих собак на куски! Они всегда так поступают с нами! Они – мои враги! – орал огромный чубатый печенег.
– Перестань, хан! – успокаивал его Коломан. – Будь мудрее. Мы обратим куманов в нашу христианскую веру. Ты ведь принял святое крещение. Так будь милосерден, умей прощать зло. Помни о заповедях Христовых.
– Здесь две жены Арсланапы, – высунулась из-за войлочной занавеси голова толмача-печенега. – Ещё уруска-рабыня. И какая-то полубезумная, родственница солтана.
– Выволоки сюда обеих жён! – приказал Коломан. – За косы их и на колени. Эй, мадьяры! Кто из вас соскучился по женским ласкам?!
Тотчас подскочил старый знакомец Тальца – сотник с сабельным шрамом на щеке. В предвкушении грубых плотских наслаждений он облизывался, как голодный волк.
Истошно визжала толстая старшая жена Арсланапы. Кто-то из угров уже успел сорвать с её шеи ожерелье, она валялась на земле и с отчаянием молила о пощаде. Молодая волошанка держалась с достоинством, спокойно и горделиво вскидывая вверх голову. Только слёзы блестели в её чёрных, как перезрелые сливы, глазах.
Сотник ухватил волошанку за косу и потащил в овраг. Угры, окружившие юрту, дружно захохотали.
– Бабник! Ненасытный! – слышались то ли одобрительные, то ли слегка осуждающие сотника возгласы.
– А эту старую жабу, – указал Коломан на Кончаку, – вернём Арсланапе. Пусть хранит в другой раз как зеницу ока своё добро.
Слова его оборвал новый взрыв смеха.
– Королевич! – не выдержал Талец. – Почто потакаешь грабежу и разврату?! Рази ж то по-христиански?
– Дмитр, иначе нельзя, не пойдут за мной, – вполголоса ответил ему королевич. – Приходится быть снисходительным к людским слабостям. Пойдём-ка лучше заглянем в юрту. Что там за русинка и что за безумная ведьма?
…Внутри юрты, испуганно прижавшись спиной к стенке, стояла облачённая в убогие серые лохмотья молодая светловолосая девушка. Под глазами её лежали тёмные тени, веки были красны от слёз, она дрожала всем своим хрупким телом.
Жалость, безмерная жалость к несчастной вспыхнула с какой-то необычайной неведомой ему доселе силой в душе Тальца. Он смотрел на бледное лицо девушки, её курносенький носик, родинку на впалой щеке.
– Исстрадалась, бедняжка! – сорвалось с уст Тальца.
На воеводу уставились лучистые серые глаза, в них промелькнуло любопытство, смешанное со страхом.
– Ты кто? – раздался тоненький нежный голосок, заставивший затрепетать сердце сурового воина.
Странно, взирая на эту девушку и слушая её, он перестал думать об Арсланапе, о мести, исчезла, испарилась только что владевшая им досада и горечь от того, что упустил, дал уйти свирепому хищнику.
– Дмитр я, – сказал он после недолгого молчания. – Русич, служу крулю угров.
– Вы будете унижать нас, брать силою?
– Что мы, половцы?! Отныне ты свободна. Яко птица в поле.
– Некуда лететь мне, Дмитр. Подрезали крылышки. Всех родных извели поганые сыроядцы!
– Ты не отчаивайся. – Талец изо всех сил старался успокоить девушку и говорил мягко и ласково. – Я вот такожде в полоне побывал. Лиха хлебнул полным ртом. Оставайся, девица, здесь на Дунае. Много селится тут наших, русичей. Да, как звать тя, дева красная?
– Ольга. – Девушка слабо улыбнулась и, вдруг разрыдавшись, бросилась ему на грудь, шепча: – Христом Богом молю, охрани, обереги, человече добрый!
Смущённый растерянный Талец с отчаянно бьющимся в груди сердцем неловко стиснул Ольгу в объятиях.
Так стояли они недвижимо посреди юрты до тех пор, пока не окликнули воеводу голоса охмелевших от радости победы угров.
…Сельга, сжимая в руке короткий кинжал, спрыгнула с телеги наземь.
– Не смей! Не подходи! Убью! Заколю! – кричала она хрипло.
