В нарядном ромейском одеянии – расшитом золотом пурпурном скарамангии[195], с диадемой в густых волосах стояла красавица Евпраксия перед Коломаном. Одежда сверкала, переливалась в свете хоросов[196] и лампад, а восково-бледное лицо с пустыми глазами было всё таким же, каким увидел его Авраамка на дороге. Как ни ряди мертвеца в паволоки, ни украшай парчой, ни осыпай золотом, он останется недвижим, не оживёт, не отверзет сомкнутые навеки уста, не улыбнётся. Так и Евпраксия, вроде живая и красивая, но с навсегда застывшим, словно замороженным лицом, стояла возле короля – высокая, статная, вытянувшаяся в струнку.
Она даже не удивилась, не содрогнулась, как другие, увидев перед собой на троне жалкого кривого горбуна с посохом в руке, холодные пустые глаза её бесстрастно скользили по безобразной фигуре коронованного уродца.
Коломан был любезен с бывшей императрицей, называл её сестрой, но держался скованно и насторожённо. Накануне в Эстергом примчался скорый гонец от Генриха и потребовал выдачи беженки. Король не сказал ни «да», ни «нет», он не знал, как правильно поступить. Палатин и старая Анастасия советовали ему дать Евпраксии приют, отказать германцу – он ведь всегда был врагом угров. Но некоторые баны, а особенно королева Фелиция, настраивали Коломана против дочери Всеволода.
– Прогони её! Выдай Генриху! – злобно шипела каждый день над ухом гневающаяся жена. Коломан, глядя на её вытягивающуюся в ожесточении шею, чувствуя около себя её жаркое дыхание, вспоминал горькую судьбу куманки Сельги. Воистину, эта коварная сицилийка что угодно может створить, с неё станется.
Коломан сумрачно молчал, говорила с Евпраксией в основном старая Анастасия.
– Мы дадим тебе приют, дочка. Король милостив, здесь ты сможешь успокоиться и забыть прошлое. Ушли и не воротятся более обрушившиеся на рамена твои несчастья, бедная моя девочка.
– Разве такое забывается? – Чуть приподнялись на восковом лице Евпраксии тонкие брови.
Анастасия не нашлась что ответить и вопросительно воззрилась на Коломана. Но король не торопился утешить несчастную. Сославшись на усталость, он закончил приём, встал с трона и поковылял к двери. Фелиция змеёй метнулась за ним следом.
Анастасия, недовольно хмурясь, приказала конюхам запрягать лошадей. Ей не терпелось как можно скорее увезти племянницу к себе в Вишеградский замок.
…Талец почти не заметил приезда в Эстергом Евпраксии, мысли его занимало совсем иное: в начале весны Ольга разрешилась от бремени сыном. Маленький Ивор, названный так в честь отца Тальца, простого людина – крестьянина, родился здоровым и крепким ребёнком, с жадностью сосал он материнскую грудь и весело сучил крохотными ножками.
– Воин будет, – подымая сына на руки, говорил с улыбкой Талец.
– Нет, друг! – возражал ему Авраамка. – Взгляни на его длани. Персты экие длинные. А вот на среднем персте на деснице впадинка, словно для пера назначена. Списатель будет.
Ольга с притворным гневом ударяла Авраамку кулачком в бок и заливалась счастливым радостным смехом, приговаривая:
– Иди ты! Тож скажешь! И где узрел тамо свою впадинку?! Чтоб мой сын да пером гусиным скрипел?! Нет, не будет тако! Николи не будет!
…Мир и покой счастливого семейства был нарушен внезапно, в одночасье. Поздним вечером в ворота воеводского дома постучался плотно закутанный в серый плащ человек.
Талец с беспокойством вышел на крыльцо и приказал привратнику ввести странного посетителя в сени.
Человек откинул надвинутый на глаза капюшон.
– Барон Карл! – воскликнул поражённый Талец, узнав столь хорошо знакомого седовласого немца.
– Да, это я, воевода Дмитр. Случилась беда. Вернее, готовится преступление. Большое несчастье может совершиться. Вы слышали о посланце императора Генриха? Он требовал выдачи императрицы. Так вот: этот посланец имел тайную беседу с королевой. На ней присутствовало также несколько баронов, пригласили и меня. Решили так: этой ночью в Вишеградский замок поедут люди королевы и немцы из свиты посла. Им поручено именем короля вывезти Евпраксию из замка. А если что-нибудь не выйдет – убить её.
– Ты слыхал? – Талец обернулся к стоявшему за его спиной Авраамке. Гречин задержался у друга допоздна и мыслил заночевать у него в доме.
– Как же, всё до единого слова.
– Что деять будем? Упредим круля?
– Нет, Талец. Короля нельзя.
– Почто тако?! – изумлённо спросил Талец.
Опять плелась какая-то паучья сеть, начинались какие-то хитрости, которых он терпеть не мог.
– Видишь ли, король сам не знает, укрыть ли Евпраксию или выдать её Генриху, колеблется. Надо по-иному. Оседлаем коней, поскачем в Вишеград, упредим старую королеву. У неё под рукой куча гридней, да у барона люди, да твоя, Талец, челядь. Сладим с ворогами.
На удивление спокойно и уверенно, словно какой воевода, излагал Авраамка свои мысли. Талец и Карл одобрительно кивали.
Вскоре они уже мчались по ночному лесу при тусклом свете луны, падающем на извилистую горную дорогу.
