Харрисон обиженно поплелся прочь, и Угву не стал окликать его, а снова устремил взгляд на детей. Они неуклюже бегали по выжженной траве с палками вместо винтовок, гонялись друг за другом, поднимая тучи пыли. Дети играли в войну. Четверо ребят. Еще вчера их было пятеро. Угву забыл, как звали пятого — Чидиебеле или Чидиебубе, — но помнил, как с недавних пор живот у него распух, будто он проглотил огромный мяч, волосы стали вылезать пучками, а кожа выцвела, из красно-коричневой сделалась болезненно-желтой. Ребята дразнили его. Угву хотел объяснить им, что такое квашиоркор, — может быть, прочесть им, как он сам описал эту болезнь. Но решил, что лучше не надо. К чему им заранее знать то, что всех их неизбежно ожидает? Угву не помнил, чтобы тот малыш хоть раз играл роль биафрийского офицера; он всегда был нигерийцем, а значит, каждый раз проигрывал и в конце игры падал замертво. Может, потому он и выбирал роль врага — чтобы передохнуть, прилечь на траву.
Семья мальчика приехала из Огуты; они были из тех, кто до последнего не верил, что их родной город может пасть, и мать его первое время смотрела с вызовом: мол, только попробуйте сказать, что это не сон! В день их приезда, на закате, грохот зениток потряс лагерь. Мать выбежала и растерянно прижала к себе единственного сына. Рев самолетов приближался, и женщины трясли ее: «Скорее в бункер! С ума сошла? Бегом в укрытие!»
Женщина упорно отказывалась — так и стояла, дрожа, обнимая сына. Угву сам не понял, почему сделал то, что сделал. Возможно, просто потому, что руки у него были свободны: Оланна сама унесла Малышку в укрытие. Угву выхватил у женщины ребенка и пустился бегом. Малыш тогда еще не был совершенно невесомым, Угву ощущал его тяжесть. Матери ничего не оставалось, как броситься следом. Самолеты атаковали с бреющего полета, и не успел Угву спустить ребенка в бункер, мимо просвистела пуля; Угву даже не увидел ее, а унюхал — почуял запах раскаленного металла.
В бункере, играя на влажной земле, кишевшей муравьями и сверчками, малыш сказал, как его зовут. Наверное, Чидиебеле — это имя чаще встречается. Теперь имя звучало как насмешка. Чидиебеле: «Бог милостив».
Когда четверо ребят, доиграв в войну, ушли в корпус, Угву услышал из класса в дальнем крыле тонкий, задушенный плач. Скоро выйдет тетка мальчика и сообщит соседям, а мать будет кататься по земле и кричать, пока не сорвет голос, а потом обреется наголо.
Угву надел майку и пошел вместе с остальными копать могилку.
Ричард сидел рядом с Кайнене и поглаживал ее плечо, а Кайнене смеялась, слушая Оланну. Ему нравилось, как она смеется, запрокинув голову, выгнув стройную шею. Он любил проводить вечера с ней, Оланной и Оденигбо, ему вспоминался полумрак гостиной Оденигбо в Нсукке, вкус пива и жгучего перца на языке. Кайнене потянулась к эмалированной тарелке с жареными сверчками — новым фирменным блюдом Харрисона. Тот будто чутьем угадывал, где их копать в сухой земле, и умел делить готовых сверчков на кусочки, чтобы хватило надолго. Кайнене положила в рот кусочек. Ричард взял сразу два, захрустел. Темнело, и деревья кешью превратились в безмолвные серые тени. В воздухе дымкой висела пыль.
— Чем вы объясните успех миссии белых в Африке, Ричард? — спросил Оденигбо.
Временами Оденигбо раздражал Ричарда: молчит — молчит, а потом возьмет да и ляпнет что-нибудь.
— Именно. Успех. Мне известно значение этого слова. Английский — мой второй язык.
— Объяснять надо не успех белых, а неудачу черных, — сказала Кайнене.
— А кто виновен в появлении расизма? — рявкнул Оденигбо.
— Не понимаю, при чем тут расизм. — Кайнене дернула плечом.
— Белые использовали расизм как оружие войны. Всегда легче покорить более гуманный народ.
— Значит, если мы покорим нигерийцев, то станем менее гуманными? — спросила Кайнене.
Оденигбо не ответил. Под деревьями кешью послышался шорох, и Харрисон метнулся на звук: вдруг крыса, которую можно поймать.
— У меня есть нигерийские фунты. Инатими дал, — сказала Кайнене. — У них в Союзе Освобождения Биафры полно нигерийских денег. Я хочу поехать на Девятую милю — что-нибудь куплю, а если удастся, продам что-нибудь из того, что беженцы в лагере сделали своими руками.
— Это называется торговля с врагом, — заявил Оденигбо.
— Это торговля с неграмотными нигерийками, у которых есть то, что нам нужно.
— Это опасно, Кайнене, — сказал Оденигбо на удивление мягко.
— Тот сектор не занят, — возразила Оланна. — Наши там свободно торгуют.
— И ты тоже собралась? — Оденигбо в изумлении уставился на Оланну.
— Нет. По крайней мере, не завтра. Может, в другой раз.
— Завтра? — Пришел черед Ричарда удивляться. Кайнене упоминала, что хочет торговать за линией фронта, но для него было новостью, что она уже назначила срок.
— Да, — подтвердила Кайнене. — А Оланну не слушайте, она никогда не поедет — всю жизнь как огня боялась торговли.
Кайнене рассмеялась, следом засмеялась Оланна и шлепнула ее по руке. Ричард впервые заметил, что у них один и тот же изгиб рта, форма зубов.
